Дмитрий Алексеев - проектная деятельность

В разделе "статьи" - материал "От города-товара к астроинженерии"

dmitry.alekseev — Mon, 11 Jul 2016 17:18:32 +0000

Опубликовано здесь.

урбанистика

деньги

проектная деятельность

От города-товара к астроинженерии

dmitry.alekseev — Mon, 11 Jul 2016 17:11:05 +0000

...Сват приехал, царь дал слово,

А приданое готово:

Семь торговых городов

Да сто сорок теремов.

А.Пушкин, "Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях"

О первичных абстракциях и объектах их приложения

Пределом глубины разделения труда являются социально-личностные патологии переспециализации, требующие реформы системы социоприродного взаимодействия. Но как рассматривать этот момент в аспектах социальном, личностном, профессиональном, философском, ресурсном? Или вообще не стоит здесь вводить подобное разделение? О бессмыслице переспециализации говорил не только Фуллер, возвращавший человечество на "aerospace level of technology", но и многие экономисты, когда касались темы осмысленности массового производства 1/128 сапога одним рабочим изо дня в день. Переспециализация создает этот предел посредством уничтожения субъекта спроса, однако при условии невозможности дальнейшего расширения. Переспециализированный субъект просто не в состоянии сложно дифференцировать и сублимировать собственные потребности, как не может этого сделать машина, потребности которой определяются лишь ее производственной функцией. Равным образом не может этого сделать имитация такой машины – чистый потребитель, живущий в мире навязанного бренда. Генерить неподконтрольные экономической системе (вернее, выходящие за рамки ее контроля) бренды чистому потребителю – имитатору деятельности – категорически возбраняется большинством социальных аттракторов, поскольку в этом случае имеет место создание замкнутого мира, и не иначе, как бунт против самой, пожалуй, главной системной особенности денег – взламывания замкнутых миров и ойкумен с вовлечением в торговый оборот ресурсов последних. Между тем, образование таковых только и делает осмысленным существование денег в обменной, или торговой, функции, ибо предполагает взаимодействие не взаиморастворенного; примером последнего, кстати, является вопрос о предмете взаимных спроса, общения и обмена между производителем 1/128 каблука и производителем 1/130 голенища. При этом всякая прочая функция денег – базовая, распределительная или государственническая; но для государственного складирования не нужно изобретение нового спроса и удовлетворение его дизайном для реального мира – у него уже есть свой собственный спрос и задачи, которым все должны соответствовать. И оно будет совершенствовать этот спрос, создавая переспециализированных людей-винтиков и поощряя устойчивые потребительские стандарты для них до тех пор, пока не возникнет надобности во включении его исходной – грабительской – функции: в этом случае "идут клочки по закоулочкам" и перенаполняется "склад", включая казначейские фонды, налоговыми поступлениями.

Иначе говоря, обеспечение универсализма на государственном уровне (или монопольно-корпоративистском, что недалеко от государства в случае чеболя) требует переспециализации на уровне личности, компенсаторным механизмом для которой (уж если монополию на универсализм стяжает себе государство) выступает бренд как симулякр того или иного аспекта жизни (спортивного, интеллектуального, богемного, аристократического и т.п.), во множественном своем выражении формирующий личность, без конца играющую режимами своего фрагментарного, лоскутного, сознания. Впрочем, эти вещи уже достаточно известны и хорошо расписаны постмодернизмом да постструктурализмом.

В свою очередь, соотношение уровня переспециализации отдельной личности и уровня разделения труда всего общества (макросоциальной группы) определяет гомеостатические границы товарно-денежного графа экономической системы. Остальной социальный гомеостаз определяется (согласно предшествующему прояснению этого вопроса) графом знаемости (соцсетью), работающим на разнице оснований солидаризации (по интересам и по физическим, исторически сложившимся, локусам пространства), а также графом семантической сети (собственно культуры в смысле Тартусско-Московской Семиотической Школы), культивируемым в солидаризациях по интересам и охраняемым в пространственных солидаризациях.

Можно ли сказать, что какой-то из этих трех графов "главный"? Очевидно, нет, но можно задаться вопросом, насколько такой набор является полным, то есть предполагает дополнение без нарушения исходной целостности рассматриваемой системы либо ее описания. Во всяком случае, для общества я вижу такой набор целостным, но допускаю, что оно существует во внешней для себя среде, а потому предполагаю возможным ввести сюда еще одно понятие, характеризующее систему вещей, которая, как всякая система, может иметь графовое выражение, но которая в своей первичной эмпирической данности представляется любому наблюдателю (будь то феноменолог или ребенок) как именно набор, или множество, без определенной внутренней связанности и истории. C одной стороны, она соответствует системе вещей Бодрийяра (потребительской системе вещей повседневности), с другой – тому, что соответствует понятию кунст-размерного предметно-технологического множества, включающего как артефакты, так и природные объекты.

Важной новостью является то, что всякое множество уже предполагает фактор связанности его элементов – хотя бы на основе отношения тождественности в свойстве, определяющего принадлежность элемента множеству (особость отношения тождества, равно как мериологическую интерпретацию категории множества, оставим в стороне); даже максимально тождественные в сумме всех своих свойств объекты способны различаться, а потому и соотноситься, лишь своей пространственной разнесенностью, а потому первичным видом интуитивно мыслимого и допускаемого отношения, выражаемого в нотациях дуг и ребер графа, оказывается пространственная связанность. Для наглядности также можно сказать, что синтаксис пиктографического представления категории множества на диаграмме Вена изоморфен аналогичному представлению гиперграфа, только в булевом случае представление элементов множества в рамках нотации bundle для удобства опускается – в отличие от вершин гиперграфа, которые всегда д.б. обозначены.

Зачем дополнять, казалось бы, стройное представление об обществе еще чем-то "четвертым"? С одной стороны, такое дополнение обеспечивает понимание социоприродных феноменов, способствует формированию концепции связи организованных и неорганизованных сил природы и, в целом, пониманию той реальности, что входит в объем понятия предметно-технологического множества. С другой стороны, это дополнение дает специфическую установку на понимание мироздания в презумпции его внутренней связанности, причем на основе простой и, кстати, общедоступной, абстракции; что, в свою очередь, необходимо в качестве математического примитива, позволяющего картезински восходить к постижению и моделированию более высоких сложностных порядков бытия – с одной стороны (включая сверхрациональные и фазовые порядки мироустройства), и биоразмерному (если не биомеханоидному) проектированию актуально данных сил природы (не будем говорить "неорганизованных") – с другой. Простота абстракта, в первую очередь, направлена на формирование привычной повседневности такого мировидения. Еще такая установка дает основание для конкретизации внутримирных связей, в том числе – прояснения невидимых и, в целом, для конкретизации и операционализации научной работы на основе холистического, а не предметно-дифференциального, подхода. Иначе говоря, общество, когда пытаются определить его предметность в классическом виде, всегда оказывается (даже при наиполнейших его описаниях) неким "сферическим социумом в вакууме", тогда как любая его реальная система погружена в ту или иную среду, всегда являющуюся средой ресурсов той или иной степени полезности и ценности. Обычно же общественные процессы рассматриваются относительно экстернальных как фоновых, что отчасти оправдывается тем фактом, что для получения торгово-финансового богатства народа конкретика ресурсной среды последнего не играет существенной роли (а нередко играет роль отрицательную). Тем не менее, именно система вещей "до человека", пропущенная через человека в его упорядоченной множественности, образует систему вещей "после человека", которую человек, что самое интересное, вместе с первой осваивает, а в некоторых случаях (правда, довольно редких, но оттого не менее интересных) затрудняется определить, возникла ли вещь "до человека" или "после него"; и тогда оказывается возможным задаваться вопросами о вселенских формах организации и самоорганизации – при том, что предпосылкой вопросов о такой организации всегда оказывается признание связанности вещей, наблюдаемых как раздельно существующие.

Для того, чтобы понять, о чем я говорю применительно к внутримирной связанности графа "сил природы", физически дополняющего три антропосоциальных графа, достаточно в безлунную и безоблачную ночь, вдали от городской засветки, посмотреть вверх: обнаруженные там "острова сжатия в океане растяжения" существенно проясняют предмет; посмотрев вниз и вокруг, нетрудно догадаться, что наблюдаемый земной порядок (или беспорядок) вещей в некотором смысле продолжается в подобии того, что открывается сверху. Самое интересное, что именно эта, открываемая нам сверху, реальность, одновременно демонстрирует суть моделирования самым, пожалуй, естественным способом, поскольку невооруженному глазу всегда предстает как некий абстракт, обусловленный факторами светимости и масштабности наблюдаемого ночного неба; будучи при этом вполне осознаваема и в качестве актуально данной немыслимой множественности, и в качестве системной связанности в себе этой множественности – как средой (или ее мыслимым подобием), так и циклами, или ритмами, движения ее элементов. И, очевидно допуская сложностную вариативность этой наблюдаемой множественности, очевидно же наблюдается движение и связанность в ее модельных примитивах. И возникает вопрос о том, насколько и как эти движение и связанность способны быть управляемы, и мог бы человек быть причастен к такой управляемости, и каким образом, коли столь малое дерзает предполагать собственную причастность к управлению столь великим? И зачем бы могла понадобиться такая причастность? И означает ли такая управляемость подконтрольность?

Как-то давно, на уроке иностранного языка в университете я прочел статью Moscow Times про Карла Сагана. Тогда о нем я узнал впервые, и долгое время он был мне знаком лишь как популяризатор науки с мировым именем, выступающий против распространения ядерного оружия. Чуть позже мне стал известен Кардашов, некогда учившийся в том же университете, что и я, а также концепция трех типов цивилизаций, предложенная вторым и уточненная первым до счетной формулы. В своем строгом виде она предполагает тотальное освоение энергии планеты – для первого типа цивилизации, энергии звезды, в системе которой обращается планета – для второго, и энергии галактики (будь то ядро, рукава или что еще – для третьего).

Известные сегодня критики и оговорки этой концепции насчет непрямой связанности уровня развития цивилизации с объемами энергопотребления касаются того, что уровень развития таковой совершенно не обязательно связан с высокой степенью ее энергопотребления; однако допущение последнего вполне логично, и является ничем иным, как экстраполяцией капиталистической (или социалистической) действительности на вселенские масштабы. Однако иные взгляды на техносоциальную обустроенность человека, среди которых особое место занимают идеи Р.Б.Фуллера, как раз свидетельствуют об обратном – о возможности развития на основе принципа ресурсо- и энергосбережения, но никак не энергоемкости, в т.ч. энергоемкости производств. Последнее, кстати, также противоречит принципу экономической эффективности. Так что в уточненном виде энергетическая типология цивилизаций Кардашова-Сагана будет касаться скорее принципа малозатратной доступности произвольных объемов энергии соответствующих астрономических масштабов, нежели регулярного или даже растущего извлечения и потребления таких объемов. Здесь, конечно, должно быть переопределено понятие энергии, прежде всего – в соответствии с принципом "энергия имеет форму", эвфемеризации, а также прочими принципами, способствующими превращению человека из ненасытного троглодита в рационального потребителя. Кроме того, в макрохозяйственном смысле энергия (особенно масштабов планеты) должна быть осмыслена как ресурс инфраструктурного развития, а значит – каналов и сред коммуникации. О моделях паразитарного роста применительно к астроинженерии говорить в условиях сегодняшних знаний и представлений попросту нелепо; к тому же, в соответствии с поливерсальными интуициями современной физики, принципы существования в ней и согласования деятельности, скорее всего, будут соответствовать диалогическим, а не монологическим, модельным структурам.

Между тем, если взглянуть на состояние присутствия человека на Земле в рамках отмеченной концепции знаменитых астрофизиков, то смело можно констатировать, что нынешние насельники планеты, доминирующие на ней и рассуждающие о "глобальных процессах", не дотягивают даже до цивилизации первого типа (значение 0,72 по Сагану). Если не рассматривать эту концепцию как прогрессистскую галиматью (а всякий прорыв вверх, тем не менее, как раз и сопровождается историями про некие сверхзадачи, воплощаемые конкретными практиками – вспомним тех же алхимиков или Федорова с Циолковским), то, с учетом все более острых и продолжающих набивать оскомину вопросов о дефиците энергоресурсов, эффективности их использования и сырьевом проклятии, более актуальным оказывается вопрос о способе использования планеты с позиции ее понимания как космического корабля (при том, что такое понимание стало активно распространяться со 2H XX века). А за этим вопросом следует еще один: что должно измениться, исчезнуть или возникнуть в мире такого, чтобы приблизить человечество к цивилизационному состоянию 1-го типа? При этом я совсем не предполагаю, что следующие два типа являются обязательными, необходимыми или должными поглотить и освоить "в снятом виде" цивилизации предшествующих типов: еще раз, здесь речь идет не о моделях взаимодействия экономик с различным типом разделения труда, перенесенных в астрономический масштаб, но о возможности использования энергоресурсов некоторой цивилизацией. Конечно, эти модели могут как-то проявиться и в таких масштабах, но вопрос о том, как это будет выглядеть и что здесь делать – совершенно отдельный, а предположение о типах взаимодействия по известным экономическим моделям – не категоричным.

Касательно астроинженерии я склонен использовать не понятие "овладеть источниками энергоресурсов", но понятие "охват пространства управления", предполагая, во-первых, информацию (структурность) и энергию ключевыми взаимосвязанными ресурсами управления, во-вторых, что управление в этом пространстве, какой бы масштаб оно ни имело (будь оно пространство парника, климатической зоны, планетарных или астрономических масштабов) может быть также частичным, и в-третьих, понимая само управление как процесс "организации сил природы" (понимая организацию как, в первую очередь, структурирование), включает реорганизацию и соорганизацию устройств и материальных ресурсов (еще раз, наше нынешнее представление об энергии очень сильно обусловлено хозяйственными практиками минувших столетий, связано в большей степени с понятиями энергоносителей и энергоемких материалов, а понятие эффективности энергозатрат и энергопроизводства слабо обусловлено общими представлениями о порядках природного структурирования).

Да, наверное, управление и должно быть таковым, особенно если речь идет... впрочем, это не имеет большого значения, поскольку даже если в мысленном эксперименте представить себя в своем масштабе способным весьма дифференцированно влиять на процессы, происходящие на обитаемой планете, способно уместиться на ладони, то почему для этой планеты и ее насельников быть диктатором, а не предоставить возможность самостоятельного развития, взаимной и внешней адаптации на основе выбора в системе когнитивных операций – того, что отличает автономное живое существо, присутствующее среди прочих автономий? И управлять бы ею лишь в тех случаях и направлениях, когда эта, планетная, форма жизни, требует защиты. Последнее, однако, возможно лишь в том случае, когда нечто, созданное до тебя, рассматривается только как собственное детище – то есть как нечто такое, за чем признается будущее; а также как нечто такое, что, существуя и развиваясь до тебя, соуправляется тобою – но не в пространстве, а во времени, где право управления – лишь временное. Сегодня, однако, трудно представить, что Земля "in total" воспринимается в такой презумпции – во всяком случае, правительствами сегодняшних стран, замыкающихся в своих ойкуменах. Единственно, в чем есть консенсус едва ли не всех рас и развитых народов – в признании благостности взаимной торговли как естественного формата управления присутствием человека на планете. Более того: автономный выбор защищаемого существа имеет смысл в том, что с таким существом оказывается возможным коммуницировать, в частности – играть, и в этом, пожалуй, состоит ключевой смысл такой автономии, поскольку коммуницирующее различное увеличивает внутримирное сущее, повышая степень его организованности. А дальше возникает вопрос о том, насколько среди прочих игр должны присутствовать игры обмена, и соответствующие им игровые средства и режимы (финансовые инструменты).

О конкретных вопросах макросоциального присутствия на планете

С учетом всего сказанного, получается, что конкретика новых поселений обретает смысл, выходящий не только за региональные рамки в масштаб глобальной целостности, но и за рамки этой последней в более широкий масштаб. Причем этот смысл сегодня оказывается все более конкретным и прикладным, теряющим свой фантастический статус, становящимся предметом конкретных задач.

Что касается продуктивного выхода из глобального кризиса в сторону отмеченной "астроцивилизационной" перспективы 1-го типа, то, очевидно, речь должна идти о необходимости что-то сделать с человеческими поселениями – прежде всего, с крупными городами, сформировавшимися в эпоху модерна – особенно мегаполисы и иные форматы, по историческому генезису и численности населения являющиеся сегодня не просто главным центрами цивилизационного развития, но местами, где формируются принципы, ценности и нормы цивилизационного развития, и воспитываются их носители, сиречь истеблишмент, и откуда эти нормы и ценности вменяются к распространению всему миру. С такой вещью, как город, нужно сделать что-то принципиально новое, используя при этом те инструменты, что являются драйверами развития уже сегодня. Разумеется, это будет город проектировщиков, дизайнеров и предпринимателей, и создание его, действительно, выглядит делом преимущественно торговых коммуникантов, а не администраторов. Конструктивные, хотя и мало упорядоченные, дискуссии на сей счет в среде подвизавшихся решать эти вопросы энтузиастов в рамках научно-практической работы НИЦ "Неокономика", привели к определенности по следующим аспектам:

оптимальный формат такой дискуссии должен носить характер взаимных вопросов от экономистов – к архитекторам, и в обратную сторону;
ключевой вопрос от архитекторов: необходимо экономическое обоснование требуемого от них проекта, представляющее собой обоснование возврата инвестиций в подобную территорию;
ключевой вопрос от экономистов, мыслящих в сторону урбанистики: архитекторам необходимо строить "город-кластер", а не имперско-дотационный "город-хоспис" (хотя очевидно, что они и такое могут создать), с участием бизнеса и ориентиром на численность населения, достаточную для качества живой, деловой, торгово-финансовой, деятельности (предположительно, в ходе обсуждений, было предположено, что для запуска комфортного бизнесу процесса нужен трехмиллионник, коего в России на начало XXI века нет, хотя этот вопрос, конечно, дискуссионный, и зависит от конкретных задач и расчетов);
используемое здесь понятие кластера требует уточнения: его следует определить в неокономической терминологии как организованное деятельностное и жилое пространство с более высоким уровнем разделением труда по некоторому производству (а значит, достаточно длительным по времени развития), чем аналогичные производства в остальном мире, во избежание получения последними конкурентных преимуществ[1], и отделено как от понятия кластера-чеболя (сложившегося в системе азиатских экономик), так и собственно кластерного типа глобального взаимодействия стран безотносительно к системе территориального расселения;
в рамках этой темы выяснилось важным рассматривать соприсутствие солидаризированных групп русскоязычных в среде иных стран и языков (диаспорами), поскольку выход за рамки страны некой средообразующей деятельности, субъектами которой выступают группы пассионариев торгово-финансовой деятельности и формата мышления, может быть важным для решения задачи "градоформирования", прежде всего – встраивания такого "нового города" в международную систему разделения труда и торгово-финансовых коммуникаций, причем как формате "инвестиций-покупок" в расположенный на территории страны новый город (благо в России профицит неосвоенной земли), так и в формате выстраивания "городских" сред нового типа этими на территориях страны их присутствия по заказу местных элит или международному соглашению с ними;
вопрос об инвестициях в такую вещь, как селитебная среда сама по себе (какой бы она ни была – городом-миллионником или кооперативным селом-общиной) неизменно следует соотнести с такой вещью, как возврат вложенных средств (каковы бы ни были отмеченные выше форматы таких вложений). Поскольку такая "новая среда" есть всякий раз экспериментальный проект, предлагается рассмотреть потребителя экзотического продукта: "город как франшиза", а также "город с приобретаемой долей инфраструктурного сегмента в нем", также приобретаемый на франчайзинговых основаниях. Купить его может корпоративный и государственнический крупняк мирового и странового уровней (в данном случае возможны решения разного масштаба под разных заказчиков, начиная с организации экспедиционных поселков, уже являющейся сферой высокотехнологичных решений), а в качестве источника спроса на такой продукт, кстати, может выступать консорциум покупателей;
так понимаемый горд – продукт новый, но не абсолютно: фактически он является развитием идеи создания и развития фирм, и дальнейшей продажи их как готовых бизнесов; разумеется, такого рода деятельность в серийном формате доступна не каждому предпринимателю, а в случае городов и поселений (то есть сред формирования и присутствия самих фирм и бизнесов) как методология и технология будет доступна еще меньшему числу лиц на планете, что также влияет на конкурентное преимущество (и, кстати, является торгуемым стандартом управленческой практики, которую, согласно давнему высказыванию О.Григорьева, мы можем кластерно же продавать миру. С учетом этого обстоятельства, предложение инвестировать кровные, заработанные, деньги в город как таковой для большинства сегодняшних предпринимателей, представляющих собой, в основном, инвесторов в фирмы (если не в их акционерные доли) и отдельные объекты недвижимости (пусть даже очень крупные) – полнейшая чушь, однако оно перестает быть таковым при определенном уточнении понятий и определении оснований заинтересованности инвестора. При этом, однако, особую заинтересованность могут проявить к подобного рода проекту возникающие в России инвесторы и девелоперы столь крупных объектов и территориальных образований, что предполагают комплексные инфраструктурные решения, требующие высокоуровневой межпредметной коммуникации.

В связи со всем изложенным возникают вопросы. Я задам их с учетом явных предпосылок, образующих контекст неизвестного каждого вопроса. Прежде всего, ключевой вопрос о том, какую отдачу получит инвестор в этакий "чудо-город", упирается, по крайней мере, в задачу прояснения следующих двух обстоятельств, требующих дальнейшего прояснения:

формат коллективного инвестора различных масштабов (от "кооператоров" до крупных деловых ассоциаций);
место создаваемого города в системе таких городов – планируемых или параллельно создаваемых.

1. Здесь, прежде всего, следует ответить на вопрос о процедуре согласования взаимных интересов участников консорциума по извлечению прибыли, поскольку для соприсутствия в условиях города как объекта управленческого планирования субъектами частного сектора (еще раз – невидали на сегодняшний день) требуется заранее определить сферы экономического влияния с учетом перспективы развития объекта инвестирования и сопутствующих тому рисках. Собственно, на это и рассчитан такой формат продукта, как "часть инфраструктуры в городе", поскольку требуется согласование интересов владельцев таких частей (причем в перспективе).

А значит, здесь требуется ответить на вопрос о привлечении деятелей страхового бизнеса, ибо также требуется поставить вопрос о рисках при проектировании подобных объектов, и о фактически новом направлении страхования, если вообще не о новом направлении актуарной математики, требующем, по предварительной оценке, компьютерного моделирования, а для межгородских кластеров (см. ниже) – не исключено, что и суперкомпьютерного; ибо именно страховщики являются субъектами обеспечения прогнозной аналитики, включая аналитику рисковых ожиданий (в том числе риски взаимодействия с ойкуменами сомасштабного и иномасштабного уровней, а также климатические и политические шоки); а потому возникает вопрос о порядке контроля беспристрастности оценки его представителей. Особую тему здесь будет представлять фигура специалиста, способного сочетать навыки актуария с навыками в области системно-динамического моделирования.

Здесь же требуется ответить на вопрос о допустимости и порядке привлечения иностранных инвесторов в строительство таких городов (что логично), участия государства в этом процессе в качестве соинвестора, включая иностранное (что также логично, но дискуссионно с учетом исходной предпосылки о чисто бизнесовом, негосударственном городе), и готовности местного государства к этому. Здесь возникает задача политического решения о допустимости такого города, создаваемого исключительно предпринимателями, а также дипломатического обеспечения нового формата экономического присутствия на международных рынках со столь экзотическим продуктом, как внегосударственный город (что уже предполагает статус не только внутренней, но и внешней, автономии, если не переопределения конституционной роли государства, подчиняющего себя вопреки всему, что о нем известно, установке на примат внегосударственных способов развития человека), границы законодательного регулирования деятельности таких городов (дабы логика законодательной механики не вступала в противоречие с логикой денег как социальной крови), условия допустимости иностранных соинвесторов на территорию страны.

2. Сегодня мы говорим о проекте создания города "с нуля", но ведь наш изначальный вопрос – не столько о городе, сколько о системе правильного расселения и организации деятельности такой кривой страны, как наша, где город для бизнесменов, а не для государства, выступает лишь средством решить такую проблему деятельностного оживления социальных процессов. А потому, с учетом того, что город – центр деловой активности, и представляет собой особенный продукт, интуитивно воспринимаемый к тому же нами как некий крупный недвижимый объект (не ползучий в управляемо-оперативном режиме, и уж точно не мобильный в таком режиме; гуляй-города не в счет – они не центры деловой активности, а вот тема водных поселений сегодня весьма популярна – здесь можно подумать, как ее можно было бы зацепить), то возникает вопрос о степени и характере мобильности (включая деконструкцию и реконструкцию на новом месте) объектов инфраструктуры разных масштабов и специализации, что становится более актуальным с учетом того, что часть инфраструктуры предлагается рассматривать в качестве торгуемого продукта, а значит – целостно развиваемого, меняемого и движимого. Здесь можно вспомнить пример из лекций О.Григорьева насчет мобильных производств в Мексике и других странах, и примерить подобное для сельхозки, учебно-офисных и технопарковых центров (кампус Дальневосточного университета на о.Русский, в который превратили здания, ставшие бесхозными после Азиатско-Тихоокеанского саммита), систем коммуникаций и объектов жилого фонда.

Соответственно, здесь следует ставить вопрос о производстве такого рода объектов под степень динамики спроса и вкупе с вопросом о типологии транспортно-логистических решений, поскольку последние начинают зависеть от размещения и реконфигурации объектов инфраструктуры (стоит заметить, что весь транспорт продолжающейся нынче эпохи поршней и турбин был завязан не капитальную, фундаментальную, недеконструируемую и немобильную, но ремонтируемую, инфраструктуру).

Фактор мобильности объектов инфраструктуры должен быть рассмотрен (даже, наверное, в первую очередь) в аспекте быстровозводимости – хотя бы потому, что этот аспект соединен со сроком управляемо создаваемой среды как критерием оценки инвестиционной привлекательности проекта. Последнее, впрочем, не новость: тема быстровозводимости сегодня привычна для производств, торговых центров, аэропортов, "домов-городов" (по типу "сталинских высоток" и более поздних проектов), технопарков (те же здания в девелоперском по сути проекте "Сколково") и прочих объектов, главным, единственным или существенным компонентом которых является терминал как объемное решение. Но безотносительно к этому аспекту, для нас все равно остается актуальным вопрос о сроках формирования такого продукта, как город, который оказывается значимым как для инвестора в него, так и для инвестора в фирмы или филиалы фирм, планируемые к размещению в нем.

Далее стоит собственно вопрос об устройстве системы таких городов, распределенных на некоторой (в нашем случае – необъятной российской) территории, поскольку именно связи между 1) такими, управляемо-планируемо-франшизными городами и 2) между такими городами (наверное даже "деловыми поселениями", ибо слово "город" нас обманывает своими коннотациями, равно как слово "бизнес", кстати) и поселениями, исторически сложившимися, неизменно должны и будут устанавливаться хозяйственные связи, а также выстраиваться коммуникации, протяженность которых будет выступать в качестве фактора плотности организации территории страны (ойкумены) и во многом иметь определяющее значение для фактора мобильности объектов инфраструктуры и типологии транспорта. То есть в вопросе о системе городов заключено сразу несколько:

о характере связей новых и старых поселений, если таковые вообще возможны (может, с последних нечего взять, и они будут постепенно "отживать свое");
об условиях плотностного распределения поселений – особенно с учетом того, что франшиза в рамках деловых консорциумов и межправительственных соглашений может быть реализована как в ближнем, так и в дальнем, зарубежье;
о возможности для комплекса или кластера (в пространственном смысле) новых городов реализовывать межгородские проекты с образованием экономических кластеров в отмеченном выше смысле (здесь же – отдельные вопросы о том, какое экономическое содержание может иметь идея таких "экономических городов-побратимов" и насколько такое побратимство способно быть размазанным по пространству планеты);
о планировании спроса и переориентации мобильной инфраструктуры города под показатели нового спроса глобального или странового масштабов (кстати, гибкость такого спроса – существенное основание для рассмотрения вопроса о мобильной или трансформируемой инфраструктуре, которую, в свою очередь, нужно соотнести с критикой идеи диверсификации производств Гигорьевым, только применительно к масштабам торгово-промышленного региона, каковым является город);

В рамках упомянутого выше дизайна планетарного масштаба и предлагается создание городов в качестве не столько даже торгуемого продукта, сколько, прежде всего, производимого под некий спрос эргона – как правило, под спрос крупных экономических групп влияния, для которых деньги играют вполне инструментальную и административную функцию. Причем такой "город-как-товар" (или, лучше сказать, "деятельностная среда как товар"), представляющий собой некий продукт, на который есть платежеспособный спрос (то есть нечто нужное и полезное, на что стоит тратить время и усилия), может производиться в самых разных масштабных линейках: от дачного кемпинга до мегаполиса.

Между тем, город, формирующийся в процессе исторического естества, и город, формируемый товарно-искусственным образом, есть образования, имеющие свой цикл жизни, только последний оказывается более адаптивен к собственной диссоциации и трансформации, а также к диссоциативным процессам, возможным в системе коворкинговой работы проектных групп.

Три давних аспекта

Если говорить о городе-товаре, то, конечно, следует быть готовым к вороху принципиальных проблем и задач, которые тут обнаруживаются. А поскольку лучшей тактикой оказывается считать, что типичные проблемы имеют типичные решения, постольку здесь оказывается недурным обратиться к историческим примерам чего-то похожего; и первое, что здесь вспоминается – торговый город Гамбург, хотя такой подход, весьма вероятно, и не будет очень продуктивным в силу того, что и Гамбург не был городом-товаром, поставляемым "под ключ" (который градостроители выносят не победителю, но покупателю) или "в коробке" (в середине XX век проект такой коробки назывался "Девятое небо"), и сама история, в известной нам ее части, вряд ли предложит что-то подобное в понятиях индустриального или постиндустриального городского поселения – за исключением разве что военных лагерей, обмениваемых на "принцессу" замков срочного возведения (но это уже феодальная фишка), да (уже более близких чему-то индустриальному) готовых поселковых инфраструктур геологических экспедиций, во многом следующих традициям той же регулярной военно-полевой каструметации классической эпохи. Эти все примеры, разумеется, будут учтены при поиске и оценке подходящих решений. В частности, город как товар, покупаемый проектантами и населяемый ими, должен быть как раз демаркирован от своих средневековых подобий, когда сеньоры обменивались городами и завоевывали их, воспринимая города как целостный рполуресурс-полутовар, причем не только по основанию особого социального актора, представляющегося субъектом интереса в таком городе, но и по основанию отмеченной мобильности компонентов его инфраструктуры, носящему скорее технологический характер. К тому же владетельные средневековые синьоры никогда не покупали ни часть городской инфраструктуры, ни бизнес по ее производству и обслуживанию – это купеческое занятие было немыслимо для суверена, распространяющего свой суверенитет на тотальность жизни, равно как немыслимым было то представление о той инфраструктурной сложности, требующей разделения труда и обеспечения согласованной работы, что связана с численностью населения общества, преодолевшего проблему демографических циклов пока что единственно известным человечеству способом – созданием капиталистической экономики. И уж точно, суверены не покупали город для того, чтобы "довести его до ума" и продать кому-то: их задача заключалась в распространении своего влияния через экстенсивное расширение пространства присутствия и получение в свое распоряжение как можно большего числа земель и городов, а не в улучшении качества "принадлежащей Богу" среды обитания – тем более ради какого-то "творчества народных масс"; последние должны были быть исправно встроены в принадлежащую суверену или сеньору малоденежную или даже безденежную систему разделения труда, работая на его интересы и получая от него милостивые благоволения за верную службу, нередко в натуральном виде. Иное дело – вольные торговые города, но этот феномен, при столько сильной похожести на то, о чем здесь идет речь (прежде всего, магнатским характером правления), столь сильно вписан в контекст европейской истории начала "эпохи денег", что извлечь его и применить сегодня в чистом виде не представляется возможным – прежде всего, потому, что сегодняшняя экономическая реальность связана с серьезным кризисом капиталистической системы в целом и денежного обращения в частности – причем достаточно сложного, работающего на несоизмеримо более сложные инфраструктуры и социумы. Не говоря про то, что в те времена комплексная селитебная среда просто не могла даже мыслиться в качестве торгуемого продукта, и что в контексте сегодняшнего дня речь снова идет о человеке нового типа, не являющимся прямой калькой с типологических форматов прошлого.

Между тем, хотя идея города-товара демонстрирует радикальное качественное отличие от идеи да исторических форм прочих городов, набор основных аспектов требований к нему соответствует прочим и сводится к трем, это:

способы формообразования и разграничения объемов – собственно объемное, или архитектурное, проектирование (в котором, для случая города-товара, особую роль будет играть фактор мобильности);
способы обеспечения экосистемы и жизни, включая экономический примитив сельхозки (но реализуемый, с учетом нынешних возможностей, климатронным способом);
способы коммуникации, включая систему денежного обращения.

Именно здесь для города-товара, работающего на трансцендентального человека-проектанта, я предлагаю в качестве гипотезы более пристально рассмотреть модель денег, основанных на принципе персональной ограниченной эмиссии, безотносительно к тому, имеют ли они электронный формат и называются ли биткоинами или как-то еще. Остановлюсь на этом аспекте более подробно, поскольку первые два уже давно не новость как в теории, так и в практике архитектуры и дизайна.

Варианты "новых денег": усомниться для поиска решений

Сомнение в криптовалютах и прочих, подобных им, вещах, есть здоровая критическая позиция, дабы усмотреть в новом рациональное зерно хорошо забытого старого. Ведь, если новые города будут независимы от государства, то почему бы не предположить для них новые форматы финансовых коммуникаций? Конечно, они будут регулируемы – вопрос, как. Во всяком случае, до экспериментальной апробации должно быть задано пространство гипотез.

То, что криптовалюты предполагают открытость цепочки транзакций, в общем смысле, при оценке их жизнеспособности как финансового инструмента, должно быть рассмотрено не как конкретная электронная технология bitcoin, но как общая концепция, допускающая жизнеспособность персонально эмитируемых денег. В любых иных случаях такие деньги можно рассматривать как денежный суррогат, являющийся плодом воображения слабо знакомых с предметом экономики специалистов ИТ-отрасли, получающих массовое общественное внимание к своим измышлениям лишь на волне мировой популярности их новаторской профессии. Дело в том, что новая модель денежной системы способна стать еще одним, третьим, основанием, отличающим город-товар от его средневековых подобий, при этом на излагаемые ниже соображения "ура-патриоты" криптовалют обращают мало внимания, предпочитая говорить о том, как новая компьютерная реальность сама по себе изменит жизнь к лучшему, отбросив все старое и отжившее, за счет одного только виртуально-онлайнового фактора собственного существования в качестве среды, в которой рождаются смелые идеи, не задаваясь, однако, вопросом об условиях долгосрочной жизнеспособности их воплощений и не учитывая того, что реальные люди все-таки рождаются в оффлайне, и умирают, кстати, там же (технологическую сингулярность очередной раз оставим в стороне).

Системный финансовый барьер, проблематизирующий переход к городу-товару, во многом обусловлен тем, что современные инвестиционно-финансовые деньги по-прежнему функционируют как инструмент эпохи монархий – абсолютных и конституционных. Действительно, в семиозисе любых форм денег так или иначе значением оказывается цена усредненной рабочей силы, затрачиваемой за единицу времени. Соответственно, первоочередным правом на эти силу и время – то есть правом их покупки, а также первоочередным правом делегирования и переуступки этих прав, обладает государство, персонифицированное в монархе или президенте. При этом важно, что в таком нарративе о деньгах, являющемся не иначе, как нарративом трудовой теории стоимости, как правило, никоим образом не учитывается фактор срочности отдельной человеческой жизни, или экзистенциальный фактор денег в качестве экономического, выступающего фоном эмпирической данности трудозатрат-во-времени (во всяком случае, я об этом нигде не читал и ни от кого не слышал). Между тем, любой личностный пользователь каких бы то ни было денег (будь то конечный потребитель товаров и услуг или даже инвестор) всегда действует в презумпции конечности собственного бытия; чего нельзя сказать, например, о надличностном акторе вроде эмитирующего деньги государства или инвестирующей корпорации (во главе которых, конечно, стоят те самые личностные акторы), самовоспроизводящиеся в своей бюрократии, однако безразличные, тем не менее, к собственной экзистенциальной конечности в той мере, в какой в нем играют роль диссоциативные факторы социальной организации. Такие, известные нам, классические деньги, всегда распределятся сверху вниз, обслуживая истеблишмент: собственной страны – в случае наличия экономического суверенитета, или доминирования местных элит (как правило, промышленных), и внешнего эмитента – в случае наличия компрадорских элит. Тривиальная причина, по которой экзистенциальный фактор не учитывался и не учитывается при оценке известной модели денег, состоит в том, что макроэкономическому взгляду, каковым является общий взгляд на государственную эмиссию, как правило, плевать на интересы, и предпочтения отдельных личностей, ибо такой взгляд рассматривает "всеобщие законы общественного развития".

Между тем, этот фактор играет существенную роль, если речь идет о сверхорганизованном человеке[2], свободно и целенаправленно распоряжающемся временем собственной жизни, не будучи зависимым ни от "натуральных" аффектов, ни от стереотипов заорганизованности. Границы персональной эмиссии могут расширяться или сужаться, эмитенты могут образовывать консорциумы и коалиции, и здесь могут быть самые разные варианты в зависимости от покупательной способности, однако все эти спекулятивные вещи получат смысл только в том случае, когда такие деньги будут вменяемо объяснены либо в качестве средства извлечения прибыли, либо, в более общем случае, как некое средство приращения благ вследствие повышения степени организованности и сложности социальной системы. Как бы то ни было, вопрос о модели или даже парадигме денег для новой парадигмы жизненной среды еще предстоит поднять – даже если это будет нечто иное, нежели средства ограниченной персональной эмиссии: всякий раз здесь вопрос неизбежно коснется того, как в равноправных условиях выраженная деньгами единица рабочего времени одного человека может быть обмениваема на единицу другого. Скорее, здесь придется говорить о чем-то вроде процесса демассификации рабочего времени в смысле Элвина Тоффлера. А потому не исключено также, что здесь придется говорить не о "персональных деньгах", но о "персональных акциях", которые человек вполне логично способен выпускать, если он воспринимает себя в качестве проектанта собственной жизни[3], и которые он вправе выставлять на аукцион общественного спроса. Кстати, метафорическое выражение "акции личности" является вполне устоявшимся. Что касается собственно денег, то гипотеза на их счет может быть сведена к вопросу о том, что есть деньги консорциума покупателей города-как-товара: использование им криптовалют вызывает сомнения, столь очевидные в основаниях, что нет нужды их здесь упоминать.

Логичным этапом и пределом рационалистического сознания организованного человека (а также "русского интеллигента" как ответственного поведенческого образца для прочих членов общества) является забота о здоровье и качестве жизни своего организма, о его физиологической и ментальной составляющих, являющегося отправной точкой труда и стоимости, и как ключевой фактор управления собственными жизнью и судьбой (сюда же относится ипохондрия как патологическое сверхакцентирование идеи собственного здоровья). Соответственно, целью и задачей такого человека оказывается обеспечение условий, способствующих здоровому образу жизни, а также добровольному исключению физических и душевных страданий. Под эту задачу в обществе сегодня возникает и возрастает спрос на превентивную и паллиативную медицину, но сталкивается с препятствием глобальной бедности. С другой стороны, с признанием сверхорганизованности и открытости другим, с более высоким уровнем организации приходит осознание коллегиального творчества в качестве физиологической нормы, а следовательно, возникает спрос на институциональные решения в ее обеспечение – как инфраструктурные, так и нормативные. В свою очередь, относительно этой же нормы начинают мыслиться и формы организованной трудовой деятельности, и запускаться процессы естественного и искусственного разделения труда.

Поскольку изначальное состояние макроэкономической деятельности и процесса углубления разделения труда признается классикой политэкономии как аграрное, а принцип использования природных ресурсов – "от лучших к худшим", постольку исходные природно-климатические условия среды обитания человека оказываются естественно здоровыми, сам он оказывается здоров естественно, а возникающие проблемы здоровья решаются демографическими циклами, но не научно-технологическими средствами по преимуществу. Из этого следует, что изначальный, естественно здоровый, крестьянин, сгоняемый в город поначалу в качестве ремесленника, а в дальнейшем – в качестве мануфактурного рабочего, как трудовая единица не рассматривается с точки зрения здоровья (если последнее, конечно, не являет собой предмет дополнительной благотворительности, или "социалки"). Последнее же не рассматривается как условие бытия таковой единицей, особенно для городского существования – по причине его незащищенной и семейно не спланированной репродуктивной способности, рассматриваемой со времен древнего Рима как главная его экономическая ценность, обуславливающая ценность его существования в качестве единицы труда. Такая, социально-низовая, трудовая единица с достаточной способностью репродукции себе подобных (тем большей, чем более благоприятными оказываются условия города как концентратора ресурсов), носит название "пролетарий" (от лат. "prole" – "отпрыск"). Условия же присутствия в городе пролетариев и их трудоспособность определяется не здоровьем и качеством жизни, образующим широкий контекст категории здоровья, но элементарным бегством от нужды и достаточной фертильностью, реализуемой в рамках простых форм социальной организации, включая всю сумму надстроек и суеверий.

В свою очередь, человек, осознающий собственную психосоиму (в рамках каких бы то ни было культурных традиций таковая ни мыслилась) с точки зрения собственного здоровья, при этом даже располагающий достаточно развитой способностью памяти и прогнозного мышления, будет иметь совершенно иные основания трудовой мотивации. Англоязычным эквивалентом того, что сегодня известно как "трудовой стаж" и "выбор профессии", в нынешнем медицинском авангарде именуется "desease management", будет что-то вроде "personal health management" – то есть управление затратами возобновимых и невозобновимых затрат собственных сил на те или иные проекты; главным же критерием того, что по этим проектам стоит работать, будет жизнеобепечительная функция последних. Разумеется, эти вещи противоречат практике всего того, что известно в трудовой теории стоимости, где массовая низкая зарплата при высоко разделенном, организованном труде оказывается гарантией наиболее качественного, дешевого и массового же товара, производимого по возможности минимально компетентными (а потому и неспособными к требованиям) пролетариями – даже если эти пролетарии собирают компьютеры; они все равно "чомпи".

Некоторые замечания относительно складской гипотезы происхождения денег

Именно здесь возникает вопрос о том, кто является источником денег – во всяком случае, для управителей своей судьбы и инвесторов собственных сил. Будет ли такое управление собственным, если единственным источником денег является не подконтрольное им государство, или не более подконтрольный и крупный бизнес – как правило, делящий монополи с другими крупными бизнесами. Именно поэтому речь зашла о форматах персональной эмиссии основных средств, требуемых для игр обмена, связанных с презумпцией обладания ими как неотъемлемым правом члена сообщества. Во всяком случае, денежные суррогаты еще должны быть рассмотрены как адаптивные механизмы и внегосударственные формы самоорганизации общества. В рамках такой задачи я совсем не исключаю следующую гипотезу, уточняющую жетонно-распределительную, или складскую, гипотезу происхождения денег О.Григорьева. Можно предположить естественную природу денежного языка – то есть то, что разнообразие вариантов "денежного суррогата" суть набор естественных, изначальных флуктуаций живого социального существа, необходимый для разных форм идентификации "свой-чужой" в сильно разнесенном пространстве, то есть соответствуют григорьевскому принципу возникновения денег в номадическо-имперском обществе, а также греческой талласократической этимологии слова "символ" (или symbolon – черепок блюда, составляемый мореходами-торговцами с другими черепками в единое целое после долгого путешествия, дабы опознать друг друга), ибо деньги – типичный знак-символ в смысле Морриса. Деньги, действительно, изначально обслуживают склад, и служат средством распределения и учета ресурсов, только этот склад общинный. Социально-технологический феномен склада существует вне зависимости от природы государства, равно как феномены кладбища и человеческой памяти; более того, он носит едва ли не физиологическую природу, ибо наблюдаем у многих развитых видов в животном мире в различных формах, равно как наблюдаемы забота о потомстве и альтруистическое поведение. Не существует большой надобности в эмиссии для учета запасов общинного склада и распределения их между общинниками, поскольку для относительно замкнутой хозяйственной ойкумены нет нужды покрытия больших территорий. Возможность подделки также исключается известным фактором прозрачности общинной жизни. Такое предположение, кстати, упрощает рассмотрение одного из узких мест неокономики – концепции замкнутого рынка, позволяя не использовать в ней гипотезу о деньгах, которые были привнесены в контур некими загадочными торговцами-финансистами, впоследствии невесть куда девшимися, и неплохо объясняет конкретику неизменного объема денег, циркулирующих в замкнутом рынке. Далее, с возникновением государства как исторической (но, предположительно, не обязательной) фазы общества изначально служащие простой коммуникативной задаче конвенциональные деньги-символы монополизируются в праве их эмиссии, порождая тем самым инфляционные эффекты, служащие именно что имперско-государственническим целям территориальным экспансии, и начинают воспроизводиться и умножаться торгово-финансовыми элитами, источник которых неокономика видит в госзакупщиках, конкурирующих между собой посредством этих денег за власть через сублимативные игры в прибыль и мультипликативные инструментальные ухищрения, способствуя развитию торговли и создавая деньги уже в качестве регалий относительной власти – в том самом качестве, в каком деньги фигурируют если и не в классике политэкономии, то уж, во всяком случае, в неокономическом нарративе, исключающем концепцию "денежного материала".

Такое уточнение складской гипотезы О.Григорьева объясняет не только проблемы малого бизнеса, но и почти что животный страх перед инфляцией и связанной с ней эмиссией некоторых членов правительств нынешнего имперского государства Россия, упершегося в пределы собственной территориальной и экономической экспансии, но все еще сохраняющего свое существование; однако, если система закупок и распределения больше не работает, обесцениваются и деньги как средство обеспечения этой деятельности. Здесь же объясняется природа денежных налогов в качестве способа снижения сублимативных игр за власть, и вспоминается, что дань и оброк собирались в натуральном виде как раз с тех, кто не имел денег. Чем еще, как не возвратом к догосударственным (или, может, просто внегосударственным) формам социальной системности, можно объяснить возникновение денежных суррогатов там, где финансовые институты ослабевают, а численность населения и хозяйственные связи достаточны для обеспечения хозяйственной деятельности?

Оставив в стороне гипотезу о праве криптовалют на существование в рамках текущего наброска среды обитания и проектирования, следует остановиться на факторе мобильности денег в рамках жетонно-распределительной концепции. А потому, в рамках того же уточнения, видится необходимым прояснение модели таверны для солдат в далекой провинции, когда речь идет о переходе от распределительной функции денег к обменно-торговой. Это место представляется мне узким и важным в смысле обозначенной подвижности среды города-товара с быстровозводимой инфраструктурой, а также в связи с признанием верности того утверждения, что место концентрации работающих денег становится источником экономического роста. В неокономике часто ставятся "детские" вопросы, заданные заново – например "откуда взялась обменная функция денег и как возникла торговля" государстве базового типа – империи. При этом приводится модельный пример таверны в далекой провинции, с хозяином которой оказалось возможно расплачиваться деньгами за местные хлеб и вино, дабы тот мог пополнить запасы последних, обменяв на них вырученные деньги на складе в метрополии; по мере роста охваченной государством ойкумены расширяется и пространство хождения денег. Между тем, здесь возможен еще один "детский" вопрос, не проясненный ранее в рамках данной концепции: откуда взялась сама таверна и ее хозяин? Иначе говоря, какой смысл местному провинциальному крестьянину или держателю амбара с запасами потчевать расквартированных солдат и соглашаться на какие-то "деньги" от них, когда эти самые запасы, в неокономической же модели государства как стационарного бандита, можно пополнить, уплатив оброк в виде натуральной (прежде всего, продовольственной) подати как разновидности экспроприации, устроив еще один склад с деньгами-жетонами, но не в метрополии, а в провинции, работая либо с минимизацией издержек на транспортировку продовольствия, либо согласно некоторому бюджетному правилу распределения средств и ресурсов? Однако изначальный повод задаться этим вопросом стала неясность того, как, при наличии метропольного государственного склада, где-то в провинции возникает еще один, связанный с государственной задачей окормления государственных людей на государственные деньги, но не имеющая государственную природу (ибо таверна, в первую очередь, также есть склад продовольствия).

Дело проясняется при обращении к этимологии слова "таверна", которая свидетельствует о ней как о "палатке" (tuberna); не исключено, что таверна – это изначально, скорее всего, столовая военного лагеря, представляющая собой специализированную для этих целей лагерную палатку, то есть пункт выдачи местного складского продовольствия за деньги для совместной трапезы, культурологически носящей функцию формата солидаризации товарищей по оружию – "контуберналиев". Иначе говоря, своего рода магазин со всеми военными и невоенными коннотациями. Поскольку пополнение этого склада есть задача специально выделенного для этих целей полкового повара, в круг его обязанностей входило снабжение наиболее съедобным продовольствием, особенно сокропортящимся и в силу этого не могущим быть централизованно распределяемым. Для чего этот самый повар должен был наладить высоко доверительные связи с местными поставщиками-крестьянами, расплачиваясь с ними монетой как формой организации учета поставок и возможности компенсировать на складе, в случае нужды, натуральные издержки, поступающие в общий котел наравне с солдатами, получающими деньги за службу. Поскольку специально поставленный на решение продовольственного снабжения расквартированного в провинции армейского подразделения офицер или солдат имеет прочные контакты с невоенным населением, в процессе развития этих отношений он выходит из системы военной службы и сосредотачивается на денежном взаимодействии с "гражданским сектором". Такое уточнение не только соответствует неокономической гипотезе происхождения купцов-торговцев из представителей государственных элит, которым государством выделяются деньги на госзаккупки, но и, смягчая категоричность неокономической трактовки государства как стационарного бандита, дополняет складскую гипотезу происхождения денег предположением о природе происхождения гражданской государственной службы.

Далее, развивая тему знаковой природы денег, следует отметить интересные моменты их использования в финансовом и потребительском режимах, если рассматривать последние как прагматические аспекты денежной семиотики. Если деньги есть средство складского учета, то это значит, что также допустимо их рассматривать как символическое средство обеспечения связи между системой хранения, или тезаврации, изначально натуральных ресурсов, каковой выступает склад, и системой транспортных коммуникаций, по которым эти ресурсы приходят на него и с него распределяются. Отсюда, с одной стороны, следует, что деривативы можно рассматривать как "метаденьги", или средство учета тех денег, что выступают объектами тезаврации; что, в общем-то, достаточно очевидно и без уточненной гипотезы происхождения. С другой стороны, проясняется некоторое важное обстоятельство того, что в неокономической теории называется деньгами потребительского сектора: физическая и профессиональная пространственно-временная локализация конечного потребителя (в идеале одновременно являющегося конечным производителем) ведет к спецификации структуры денежного обращения: обменивая свой труд на деньги в одном месте и покупая в другом (или даже в том же) месте товары, сделанные другими, он не участвует в процессе торговли как торговец, ибо, в массе своей, не является торговцем собственного труда и собственного здоровья, а повышая в редких случаях собственную квалификацию до состояния такой торговли, имеет определенные (и, к счастью для него, далеко не во всех случаях абсолютные) риски потери спроса на себя как на квалифицированного специалиста, обусловленные углублением разделения труда и удешевлением цены рабочей силы в соответствующей сфере специализации. Транспортно-логистический фактор коммуникации, или фактор деловой коммуникации, для пользователя денег в потребительском режиме денежной прагматики стремится к нулю, даже если он пользуется достаточно развитыми транспортными средствами, будь то автомобиль бизнес-класса, самолет или мощный компьютер: в большинстве случаев (хотя, справедливости ради, стоит заметить, что не во всех) здесь нет сколь-нибудь значимых перемещений объектов тезаврации (реальных продуктов или виртуальных данных), следствием чего становится смена в рамках охваченной коммуникационными сетями ойкумены соотношения сил природы и повышение степени их организованности; таковым объектом перемещения оказывается сам человек (что также вполне логично, ибо он есть трудовой ресурс), причем эти перемещения его и предметов потребления направлены на него самого вне каких бы то ни было игр обмена, по-своему использующих фактор транспортной коммуникации[4]. Верность этих абстрактных утверждений подтверждается наблюдениями повседневной жизни.

О профессиональной урбанистике и сопряжении ее с неокономикой О.Григорьева

Стоит сказать пару слов о том, почему не стоит бояться вопросов о том, профессиональный ли вы специалист по урбанистике. Этот момент стоит отметить, поскольку нередко в попытках обсуждать проблемы городов и поселений присутствует определенное непонимание и фрустрации, связанные с неясностью того, где этих самых профессионалов брать. Проблема урбанистики как науки проявляется в двух аспектах: 1. предметном и 2. прикладном.

1. собственно, это предмет науки, выходящий (или, вернее, преодолевающий) сразу несколько: экономику - в сторону экологии, архитектуру - в сторону ландшафта. Сюда же примыкают демография, политология социология, культурология, антропология, этнология и, пожалуй, весь ворох общественных наук - не считая предметов из иных областей вроде гигиены, медстатистики, телеком-электроники и транспортной логистики. Хотя бы приблизиться к освоению такого комплекса, выбирая из предметов нужное для сочетания с целью решения конкретных задач - значит уже быть универсальным, ренессансным, исследователем. Можно ли в этом смысле сказать, что большинство занимающихся урбанистическими проблемами с позиции одной предметной области - универсалисты, а потому способны наиболее целостно охватить урбанистическую проблематику? Не сомневаюсь, что таковые есть и были (В.Л.Глазычев тому яркий пример), но я бы не сказал, что большинство занимающихся вопросами человеческих поселений хотя бы в неполной мере отдают себе отчет в искусственности разделения общественных наук и в том, что последнее преодолевается как раз урбанистикой (хотя, возможно, интуитивно догадываются об этом). Она же по праву мыслится как большей частью прикладная наука. И тут есть смысл перейти ко второму пункту.

2. возможность что-то сделать в общегородском плане сегодня связана с возможностью контролировать поселение как предмет модернизации в его актуальном состоянии, включая оперативную идентификацию актуальных проблем и перспектив изменения поселенческой среды. Любая локализованная для города (особенно столь сложного, как мега- гигаполис или агломерация) позиция отдельного бизнеса или подотрасли его жизни для оценки не подойдет, поскольку город целиком, как то обнаруживают наиболее трезвые и обстоятельные исследователи самых разных эпох - органическая целостность, и оценивать его нужно как таковую. Единственным коммерчески используемым средством точной оценки комплексных рисков на сегодняшний день оказывается актуарная математика, применяемая в страховом деле - давнем и даже, пожалуй, исходном для всего финсектора, однако все равно слишком локализованном по отраслям, чтобы вести речь об организме городского масштаба и принимать решения с акцентом на четкую перспективу.

И здесь вспоминается другое точное средство, созданное специально для целостного мониторинга урбосреды, основанное на изначальной предпосылке о том, что город – органическая целостность, или же аристотелева энтелехия. Это системная динамика Дж. Форрестера. Не вижу смысла вообще поднимать вопрос о том, много ли в мире существует специалистов-практиков применен я СД, а также тех, кто способен работать на стыке СД и актуарной математики. Между тем, скорее всего, именно такие специалисты могут оказаться наиболее востребованными для решения прикладных проблем городской среды: сочетание инструмента оценки рисков с инструментом гомеостаза сложных систем еще должно быть осуществлено. Однако и в этом случае такой уникальный прикладник еще не будет универсальным специалистом по урбанистике, подобно тому, как владение техникой лабораторной диагностики еще не делает медработника врачом.

А в рамках этих, последних, вещей, довольно лаконично и недвусмысленно выстраивается содержательная связь между неокономической теорией и кибернетическими концепциями Бира и Форрестера; ну и некоторыми моими построениями, кстати. Но прежде, чем изложить дальше нехитрое повествование, хотелось бы отметить, что замечательные догадки кибернетики "второй волны" об управлении жизнеспособными системами, частным случаем которых рассматриваются человеческие поселения, работали над решением хозяйственных задач и проблем в парадигмах экономической ортодоксии – как в случае автоматизации госуправления проекта Cybersyn, так и в случае применения системно-динамических моделей Worls группой Форрестера-Медоуза для оценки перспектив глобального присутствия человечества на планете. То есть, располагая великолепной концепцией и даже прикладными средствами управления жизненной средой, сообразовывались с корпусом положений о денежно-ресурсном управлении обществом (кстати, частным относительно самой кибернетики), несущим набор не проясненных парадигмальных изъянов. Не в этом ли кроется причина неудач кибернетики второй "второй волны", очевидно выходящая за рамки по отдельности весьма обнадеживающих проектов?

Итак, один из ключевых моментов Неокономики состоит в том, что она предлагает парадигму взаимодействия нескольких воспроизводственных контуров (ВК) взамен парадигмы саморазвития одного контура из себя самого – так называемой "национальной экономики", от которой отталкивается ортодоксия. Минимальное число взаимодействующих ВК – два, и это, как правило, контуры с высоким и низким уровнями разделения труда. Между контурами существует товарно-денежное взаимодействие в обе стороны, осуществляющееся изначально – в пяти возможных режмах, в более поздней версии – в семи[5]. Соответственно, такая концепция уже имеет дело с системно-динамической обратной связью и графовой моделью экономической системами с дуговыми связями емкостью минимум два, а также показателем внутриузловой дифференциации. А также соответствует принципу построения Viable Sistem Model (VSM), или модели жизнеспособной системы по С.Биру.

Конкретным объектом моделирования оказывается проектируемый город, взятый как система таких воспроизводственных контуров – локализованная в природной среде ойкумена для философско-антропологического типа проектантов как доминирующей в таком городе социальной группы (и, соответственно, воспроизводимой там в качестве доминирующей). Исторические и структурные подобия такого рода поселений (города торговцев прошлого – Гамбург, Венеция) не актуальны и не подлежат моделированию.

Деятельность доминирующей социальной группы города акцентируется на принципах коллаборации и кооперации – от заинтересованных в моделировании и реализации города инвесторов до рядовых жителей. Инвесторы проекта города-как-продукта образуют консорциум и договариваются о местах в будущей системе ВК (локальных воспроизводств и логистик) для оптимальной реализации возврата вложенных средств с прибылью. Что, в свою очередь, соответствует коллегиально-ротационно-регламентному принципу экспертной компоненты управления аналогично методу Team Syntegrity С.Бира.

Наилучший способ вернуть вложения с прибылью – встроить город в мировую торгово-финансовую систему, то есть допустить в ойкумену часть ВК, расположенных в мировой системе. То есть город проектантов мыслится как частично открытая система контуров, не замкнутая лишь на саму себя. А потому моделирование города, а также прогнозно-аналитическая компонента управления, также будет ориентироваться на факторы глобальной целостности, аналогично модели World для исследований по заказу Римского клуба.

При этом как для организации системы взаимодействия экспертов, так и для создания VSM городской среды, может быть задействован принцип поливерсальной модельной структуры, оказывающийся применимым как для неокономической теории (что было изложено в двух моих статьях), так и для системно-динамической модели жизнеспособной системы, ориентированной на гомеостатический баланс последней. В этом смысле здесь оказывается возможным соединить ключевой общебиологический принцип гомеостатического баланса с парадигмальной неокономической установкой на принцип хозяйственного дисбаланса, привносимый в доденежный ВК деньгами. В этом смысле VSM города предстает как система мест различной концентрации инвестиционных средств, чередующих одно другое управляемым внесением денежного дисбаланса (и, соответственно, ростовых процессов) в отдельных зонах, и балансовой стабилизацией во всей системе (или некоторой подсистеме) контуров города. Таким образом, влияние финансовых шоков для компонентов с низким уровнем разделения труда (дифференциации деятельности) оказывается возможным минимизировать, а также попытаться представить такой подход к управлению социумом через VSM в глобальном масштабе.

Таким образом, нужна модель города, соответствующая интересам инвесторов, статистически уточняемая относительно задач возврата вложений и обеспечения гомеостаза всей городской системы с учетом перспектив шоковых и планируемых торгово-финансовых дисбалансов в результате взаимодействия участвующих в ней ВК. А значит, необходим набор команд аналитиков и разработчиков проекта, включающих в себя специалистов по системной динамике, актуарной математике, урбанистике, программированию и использованию программных средств аналитической поддержки систем ситуационно-прогнозного управления для компьютерной реализации вычислительных аспектов проекта.

[1] Примеры таковых долгоиграющих производств в России, несмотря на всю проблемность существования российской промышленности в текущее время, особенно высокотехнологичной, все еще можно найти: это сфера аэрокосмических и медицинских решений, а также некоторые направления ИТ, пользующиеся высоким спросом на международных рынках.

[2] Человеке, идущем вслед за "организованным" в веберовском смысле.

[3] Примечательно, что любое внешнее проектирование человеческой жизни, включая субституирующие жизненный смысл шаблоны рационализаций жизненных этапов массового организованного человека (в марксистской терминологии – "буржуя") исключает возможность такой эмиссии, поскольку такой, "внешне организованный" человек, не является свободным в своем выборе, а значит, не в полной мере соответствует идеалу "свободы выбора собственного дела" изначального протестанта.

[4] Не в этом ли был гуманистический посыл идеи М.Охитовича, желавшего для каждого рабочего автомобиль для свободного перемещения по стране?

[5] Соответственно, в монокультурном, инвестиционном, постепенно- и скачкообразно догоняющих, кластерном, а также транзитном и офшорно-финансовом.

урбанистика

деньги

проектная деятельность

В разделе "статьи" - материал "Диссоциативное поведение в проектах и образе жизни"

dmitry.alekseev — Thu, 09 Jun 2016 12:08:13 +0000

Опубликовано здесь.

управление дизайн

проектная деятельность

Диссоциативное поведение в проектах и образе жизни

dmitry.alekseev — Thu, 09 Jun 2016 12:02:15 +0000

"Скажи, Фрай: смертельно ли для тебя потрошение?"

Футурама

Брендирование связывает культиндустрию с дизайном

Чтобы стать человеком-проектом, сегодня нужно перестать быть человеком медиауправляемым (специально не говорю «медийным», поскольку в последнее также включаются и те, кто работает в индустрии масс-медиа; впрочем, они особенно интересны в том случае, когда начинают править процессом, будучи управляемы им же). А для этого нужно постичь структуру масс-медиа и культурных индустрий.

Это тем более важно в связи с признанием «безсущностной сущности» человека, исключающим для него социобиологический эссенциализм как для существа абсолютно свободного в своем выборе, а потому и абсолютно ответственного за этот выбор – ответственного перед вселенским ходом событий (scenario univers), в который он этим выбором вписывается и которым влияет на него, со-творит. Что было заявлено мной как в рамках критики «неокономического ницшеанства», так и (ранее) в рамках концепции исторически позитивного христианства. Фактически то, что есть масс-медиа и весь агрегат культурных индустрий, направлено на компенсацию неспособности к таким выбору и ответственности (фактически, на компенсацию неспособности к подлинному бытию философом), а потому лейтмотивом и растворенным духом в них присутствует концепция бренда, как, по сути, торгуемого образа жизни (и, разумеется, его атрибутов, причем торгуемых как можно дольше).

Сермяжная правда состоит в том, что именно культиндустрии являются сферой порождения (посредством брендирования) того самого спроса, о недостатке которого сегодня так плачет экономика (включая и, наверное, в первую очередь, неокономику). При этом философ – как раз тот самый человек, для которого собственная жизнь есть самостоятельно создаваемый концепт, проект и, в некоторых случаях, самому себе создаваемый бренд (не говоря о том, что этот бренд может быть транслируем другим людям). Философ – подлинный социальный источник понимания осмысленного и востребованного, и также подлинный носитель идеи трансисторичности, о которой я говорил раньше, в статье «Некоторые спекуляции о возможности трансисторической преемственности...».

В аспекте идей бренда и "брендирования" стоит сопоставить концепцию денежной семантики с концепцией семиозиса в культиндустриях (медиа). Медиа, помимо прочих определений посредничества, в экономическом смысле есть посредничество между миром натурально и управляемо выражаемых смыслов - с одной стороны и миром благ - с другой, торгуемых, к тому же, через искусственно-языковые по своей природе деньги. То есть медиа предполагают, во-первых, сразу два вида такого опосредования ("благосмысловой" и "денежный"), и во-вторых, экономический смысл как частный среди прочих, ими порождаемых на метауровне содержания их работы, даже если на объектном уровне этот смысл доминирует. Также медиа (в рамках обоих видов опосредования) управляют значимостью, или оценочным типом значения, присутствующим в конкретной данности семантической сети, сиречь культуры: в рекламном своем выражении они либо усиливают позитивную оценку продукта, марки или бренда до максимума, либо негативную оценку последствий отказа от обладания или причастности таковым, причем делают это одновременно с выстраиванием порядка концептуального значения – собственно, того, что сегодня известно под понятием симулякра. Однако мир симулякровых денотатов, будучи частью реального мира, представляет для рационализированного (религиозным культом, "классической наукой" или "системой масс-медиа") человека поле шоков, случайностей и спонтанностей. А потому, для того, чтобы перейти к антропологии проектанта (вернее – дизайнера), высшей формой которого (как показывает предварительное рассмотрение) видится превосходящий свою рациональность в открытости Другому человек "трансцендентальный" ("сверхрациональный", "гельветический" или, в некотором смысле, социально-комбинаторный, о чем речь ниже), нужно прояснить условия возможности действия при случайных событиях.

Случайности предоставляются миром для всякой личности на-гора, заставляя ее действовать по ситуации в условиях на-гора требуемого этой ситуацией задействуемого опыта, знаний, практик или рутин (а что есть рутины, как не опыт регулярной, успешно воспроизводимой и производящей практики?). Именно случайность есть провозглашение права "аврально-опытной деятельности" (АОД) в мире, однако возведение героики АОД в абсолют, действительно, иррационально, поскольку оно есть максимальное признание внутримирных случайности и новизны нормой, и провозглашение добродетелью статуса незнающего, но смелого, ребенка, полагающегося исключительно на свой жизненный опыт. Ребенка, выполняющего монотонную работу, можно считать полезным, но едва ли добродетельным (ну разве что в смысле добродетельности «достойного мужа», но никак не «у-вэй»). Добродетель же есть труд с выходом в новое качество регулярности действия, которое, однако, будет гладким только до тех пор, пока неизменны обеспечивающие его условия. Именно поэтому процесс создания новых регулярностей действия есть перманентно присущий человеку формат адаптации и создания управляемых эргонов, независимо от общественного положения человека: этот процесс (как уже упоминалось мной) относится к категории физиологической нормы, а потому исключает абсолютизирующе-кастовое социальное деление на "авральщиков", "рутинщиков" и "божественных" "проектантов", ибо как все наделены "божественной искрой", так и "не боги горшки обжигают". Другой способ – встраивание собственной или новой деятельности в регулярности действия уже существующих систем, и влияние на последние в нужную сторону. Но есть и третий способ – учет и взаимоучет интересов с внешними системами, признаваемыми достаточно сложными, автопоэтическими, договоро- и жизнеспособными в достаточной мере, чтобы паразитически не влиять на них как на заведомо косную относительно манипулятора материю (кстати, как правило, паразит и есть нечто более косное относительно того, на чем он паразитирует). Последнее – вопрос особой познавательной и жизненной установки. Здесь выбор простой: хотим ли мы оставаться людьми, контролирующими происходящее с нами, а также то, что мы произвели как средства контроля самих себя, или нет?

В смысле производства таких средств контроля отношение дизайна и медиа (в рамках темы «Григорьев-Папанек») сегодня видится в том ключе, что из медиа должен быть осуществлен выход в сторону дизайна и проектного мышления, но такой, чтобы при этом не разрушить саму сферу медиа, поскольку она есть также сфера дизайна: как собственного устройства, так и всего агрегата брендов, ею порождаемого. То есть СМИ и СМК должны скорее измениться, нежели разрушиться, соответствуя требованиям породившего их, но меняющегося общества.

В рамках new media много кем и разного говорилось о гражданской журналистике, то есть о массовом праве граждан делиться фактами и их интерпретацией на массовую же (широкую) аудиторию, но за все 2000-е и первую половину 2010-х едва ли было всерьез обсуждаемо что-то вроде «гражданской философии», хотя, конечно, были статьи на тему чего-то вроде «гражданского брендирования», то есть выуживания образов жизни и стилей из «живого творчества народных масс» - как правило, масс среднего класса и, как правило, методом краудсорса. Однако это были, в основном, рассуждения о моделях и практиках того, как формировать фирменные предложения категории FMCG (и выше), улавливая моменты зарождения спроса в тонких настроениях общества до того, как емкая конкурентная среда перехватит продуктовую инициативу. О низовом формировании образов жизни до того, как они превратились в бренды, и о торговле ими (равно как их атрибутами, ибо именно таково сегодня большинство торгуемых товаров), речь не шла.

Как бы то ни было, сегодня идею гражданского формирования брендов и дизайна связанного с ними предметного мира видится своевременным распространить за рамки среднего класса на все гражданское общество, и вести речь как раз о последнем, поскольку именно в нем, а не в каком-то отдельном, классе (как экономической, а не социальной, категории, в отличие от сословия) может быть решена общая проблема неравенства и бедности.

Здесь же возникает аргумент о праве членов общества на деньги до заработка, как подлинном экономическом обеспечении права гражданства: обеспечение игровыми фишками участников игр обмена для свободного выбора направлений обмена (см. авторов этой идеи и ее неосуществленное воплощение в Швейцарии). Со стороны неокономики здесь возражений быть не может, поскольку последняя предполагает примат денег над «культурой» и принципиальную независимость торговли от дефицита ресурсов в конкретных взаимодействующих контурах.

Далее, если дизайн-для-реального-мира есть перспективная сфера прикладных решений, идущая на смену финансовому делу как средству перехитрить экономическую природу, то дизайн масс-медиа, о котором здесь идет речь, также должен быть дизайном для реального мира и должен быть способен трансформировать в системе масс-медиа финансовый компонент, который суть семиотический; более того, пректно-дизайнерская работа в медиа среде и не может иметь иную природу, кроме природы семиотических технологий и практик. Но если так, то и финансовые, и религиозные феномены обнаруживают себя именно в поле медиа проектирования – хотя бы потому, что они есть сфера доверительного-к-знаковому (то есть сфера семиотической прагматики).

Здесь позволю себе высказать гипотезу о том, что деньги имеют масс-медийную природу, а не просто семиотическую (как то было заявлено раньше по поводу одноэлементного знакового множества). Полностью отдаю себе отчет в рискованности такого заявления, поскольку общеизвестно (и я, более того, разделяю эту точку зрения), что масс-медиа есть феномен и рынок эпохи развитого капитализма, ставшего, как свидетельствует прояснение его истории, следствием набора исторических совпадений и аномалий, тогда как сами деньги появились в истории задолго до того, что люди привыкли обычно понимать под СМИ и СМК. Что же такой тезис значит?

Прежде всего, в системе соответствующих медийных понятий он значит, что деньги могут быть понимаемы, в смысле логико-математического примитива, как «бренд нулевого уровня» (или, так сказать, «нуль-бренд»), несущий смысл их зарабатывания как самоценный и самореферентный, как чистая и подлинная «игра в бисер». Такая интерпретация денег, в свою очередь, дает саморефлексивную позицию, позволяющую осуществить скачок в смыслы и образы жизни другого, более высокого, уровня, где «единичный семиотический и нулевой смысловой» будет присутствовать в качестве своеобразного «реликтового излучения» и выполнять свою непосредственную, связующе-инфраструктурную, функцию, но не доминировать над всеми прочими.

Замена монокультуры собственным дизайном, предлагаемым миру в качестве решения некоторой проблемы (разово) или задачи (регулярно), и есть основа кластерного подхода к страновому разделению труда. Для этого потребна аналитика трендов глобального (хозяйственного) присутствия человека в надличностной природной (геоклиматической биосферной) среде; для чего весьма важно внимание к самым свежим дискуссиям вокруг выходящих за рамки самое экономики экстерналий – с одной стороны, и к низовым трендам хоббийных интересов – с другой. Соответственно, на эти макро- и микрокосмы присутствия человека на земле и предлагается нацелить агрегат культурных индустрий, рабочим инструментарием которых выступает агрегат СМИ/СМК, ключевые принципы устройства которых еще предстоит рассмотреть отдельно.

Между тем, сам по себе призыв к масс-медиа ориентироваться на какие-то внешние относительно их конъюнктурной деятельности темы или, тем более, метанарративы, выглядит полным наива идиотизмом. Что же тогда здесь имеется в виду? Прежде всего, когда речь идет о сверхновых медиа, имеется в виду новая структура выгоды, а значит, и новая аксиология общества, в рамках которой эта выгода себя обретает. Именно так, и никак иначе, поскольку любое представление о выгоде (уже всегда имплицитно носящей аксиологический характер) может быть конкретизировано лишь в целостном контексте своего бытия.

Здесь важна еще одна гипотеза насчет медиа: эта сфера способна обращать внимание на способ действия, каким соотносятся дизайн как «сфера произведения и производства» (в данном случае – внемедийного), и собственно медиа как «сфера порождения брендов». Именно в этом смысле важно прояснить способ, которым осуществляются запросы из сферы действия в сферу брендов, и способы устройства системы, реализующей эти запросы. В современных условиях, если говорить о медиа, идущих вслед за "новыми", возникает задача определить и новые форматы информационного поиска, а значит, и тех вещей, что лежат в основе сети Интернет. Для обеспечения возможности проектантам искать оказывается нужна система, основанная не на принципах выдаваемой за поиск коллаборативной фильтрации, или жутковатого аналитического спрута технологий deep learning, работающих на создающую навязанное желание рекламу, работающую, в свою очередь, на сбыт того, что уже давно стало производственной традицией в сложившейся системе разделения труда стран первого мира, уже давно не требующей никакой рекламы и не содержащей требующей информирования новизны, а на собственно стимулирование желания к поиску, ищущему оптимальные по всем затратам решения для воплощения в жизнь процедурных моделей и схем. Главным же мотивом здесь будет именно поиск нового мироустройства, или, так сказать, «мотив Медичи». А для этого, спускаясь на более конкретный уровень, необходима среда кооперации и SAAS-коллаборации (нечто вроде коллективной информационной фабрики, но не паразитарно-краудсорсовой в чистом виде), которая как раз и будет форматом среды запросов к сфере брендов (не исчерпывающейся, разумеется, известными способами их порождения) для выбора решений в сфере проектов. И как раз именно подобные системы должны лежать в основе интернета нового типа, предлагаемого, в свою очередь, в качестве основы "сверхновых медиа". И, конечно, поскольку речь зашла о масс-медиа и брендировании, следует отметить, что в новых условиях по-новому будет работать категория моды, как наиболее здесь давняя и во многих смыслах "близкая к телу" конкретизация повседневных значимостей.

Разные виды социальных проектов, а значит, и проектантов

Относительно решений проблем и задач, предлагаемых себе и миру в рамках управления социальной средой, просматривается существование, по крайней мере, двух типов проектов: по степени регулярности их выполнения – с одной стороны, и основаниям связи с медиа – с другой. Первый тип – разовый, к числу которых относится спецоперация или некая организация течения событий, имеющая ожидаемый результат, который проблематизируется как идеальный или должный в некоторой системе значимостей. В данном случае уместно вспомнить мои соображения на тему трех типов групп социальной безопасности, приведенные с целью прояснения ответственных за трансисторическую преемственность социальных категорий: "разведчиков", "революционеров" и "партизан", которые, похоже, образуют особую категорию элит (и класс над классами, и сословие над сословиями) со взаимозаменяемыми и взаимодополняемыми функциями, триедино решая прикладные задачи трансисторической преемственности общества в условиях переходных и кризисных периодов; а значит, являются прикладными (профессиональными) занятиями философа, поелику последний как раз и есть тот самый человек в обществах антично-аврамического типа, кто в силу своей специализации озабочен именно что трансисторическими вопросами (причем, как показывает исторический опыт, безотносительно к тому, мыслит он себе это или нет).

И революция, и разведдеятельность (в англоязычном смысле intelligence), и партизанская (диверсионно-теневая) работа направлены, в общем и целом, на конкретные разовые проекты, сменяющие один другой, способные выполняться на основе регулярных принципов и даже фундаментальных знаний, однако каждый раз являющиеся отдельными случаями социальной процедуры (подобно тому, как практикующий хирург оперирует по поводу каждого конкретного случая, но по вполне конкретной методике) при сопровождении объектов наблюдения или выявлении структуры интересов в наблюдаемом сообществе (например, клике), диверсионной военной деятельности, либо для смены политического режима; для всего этого исследуется социальная активность противника в ландшафтном и гражданском пространстве, применяются методы конспирации, а также изучаются соответствующие социальные группы и сети. Очевидно, что авторы разовых проектов и спецопераций, представляющих собой организацию конкретного потока событий, действуют в рамках некоторой стратегии. И, несмотря на то, что обычно понятие «спецоперации» связывают именно с деятельностью intelligence, применительно ко всем трем категориям (вернее, деятельностным режимам существования одной и той же категории) более уместным представляется применение термина «социальная операция».

Эту триединую когорту дополняют медийщики, осуществляющие более регулярные (лонгитюдные) проекты в социальной среде, но стоящие относительно внешнего по отношению к ним, не контролируемого ими, потока случаев – новостного потока, производимого информагентствами и контент-агрегаторами. Используя представления классической виртуалистики, можно сказать, что их контроль этого потока, если даже имеет место, ограничен возможностями его дополнения, фильтрации (причем в случае фильтрации – для определенной аудитории), а также интерпретации в системе так называемых «экспертных комментариев», размещенных по уровням экспертности и, в целом, состоит в переводе информационных событий в поле событий реальных посредством сенсационных фактологии и форматов ее преподнесения; но этот контроль не распространяется (во всяком случае, полностью) на сферу формирования исходно реальных событий как информационных поводов медиа трансляций – это есть удел проектантов соцопераций, интерпретирующих создаваемые события и ситуации в категориях системно понимаемых социальных процессов). Если же такое формирование потока событий медийщикам и присуще (что расхоже обычно связывают с профессией PR-менеджера), то это, как правило, относится либо к случаям комплексной работы, предполагающей разделение труда между двумя отмеченными типами акторов, либо к так называемой деятельностной сфере event-management, относящейся, несмотря на свое общее название, скорее к сфере брендирования, организации досуга и так называемого новомодного «рынка впечатлений», нежели к трансисторическим средствам «социальной хирургии».

Между тем, на сегодняшний день представляется, что именно комплексная работа по ровному и достаточно гомеостатическому управлению согласованием жизненных перспектив и стратегий общества, объемлющая собой оба отмеченных типа социального проектирования и получающая творческую искру на стыке этих типов, есть дело тех самых "сверхновых медиа", которые еще только должны появиться.

Размышляя о том, как можно было бы перевести на английский язык, являющийся сегодня языком авангарда исследований в области социального управления и культурных индустрий, я бы отказался от использования напрашивающегося варианта “supernova media” (тем более, что словом “Supernova” называется известный медиаметрический продукт), но применил бы выражение “super new media”, как более отвечающее понятийной реальности, поскольку это понятие сохраняет коннотации “new media”, одновременно обозначая суперпозицию над имеющимся авангардом в связи с требованием наиболее общих и радикальных макросоциальных решений. Иначе говоря, сверхновые медиа – состояние, в которое должны перейти новые медиа. И никаких "пост-": хватит поститься!

Далее попробую более подробно прояснить акценты социальной реальности, составляющей предмет работы "проектантов социальных операций" и "проектантов брендов", работающих на более широкое территориальное пространство и более сложную социальную среду, чем совокупность распределенных по ограниченной климатической ойкумене конкурирующих полуплеменных-полуфеодальных банд, историческими перспективами которых иные авторы нынче пугают просвещенную часть человечества.

Организованная диссоциация деятельности и номадизм

Для сверхновых медиа перспективной видится задача специфической работы с брендами. Если раньше бренд был ориентирован на личность потребляющего и живущего особой жизнью индивида, выбирающего образ жизни и связанные с ней вещественные и статусные атрибуты, то в новой реальности возможность выбора как условие личной свободы наверняка будет связана с деятельностными социальными группами разного масштаба, причем с ценностным акцентом не столько на право ассоциации с ними, сколько на право диссоциации. Действительно, сегодняшняя задача деятельности людей, уж коли речь идет о дефиците спроса в условиях принципиальной возможности любого производства (производства чего угодно, ограниченного лишь доминирующими в обществе научными парадигмами) состоит скорее не в том, как подружиться и как что-то вместе построить, но в том, как легко и непринужденно разойтись-разбежаться (разумеется, с потенциальной возможностью новой встречи) в случае очевидно возможной неудачи (тем более вероятной, чем более емкими оказываются искушенность спроса и рынок), дисконтируя "транзакционные издержки", и как деконструировать нечто построенное с целью реконструировать на новом месте или в новом качестве. А это значит более внимательный и широкий взгляд на нетворкинговые процессы социального взаимодействия, выходящие за рамки кондовой интерпретации социальных сетей в терминологии социально-софтового френдования (с выстраиванием на нем рекламно-микроплатежных "прибамбасов"). Эти модели, сравнительно трудно постигаемые сегодня для российского человека, неким образом работают в среде низовой инноватики и стартапов США на коворкинговых площадках и прочих пространствах "третьих мест"; впрочем, последние как раз получают осмысленность в системе именно такой работы. С другой стороны, "диссоциативный подход" к деловым коммуникациям и предметно-технологическому множеству означает акцент на потенциале дизайна мобильной инфраструктуры (включая архитектурную). Для первого случая подойдут схемы ротации экспертов С.Бира, организационно-деятельностные игры Г.П.Щедровицкого, методологии вычисления структур и плотностей социальных групп в обитаемых пространствах; для второго – идеи "реалистичного дизайна" В.Папанека, dwelling machines Б.Фуллера и всех тех вещей, что связаны с кинематическим художественно-технологическими концепциями (включая, пожалуй, даже ландшафтные), и направлениями manufactured/tiny housing. Для обоих случаев оказывается важным принцип игры-конструктора: и социум, и среда создаются из более-менее типовых элементов (или не типовых, выступающих в качестве среды формирования первых), представляющих собой средство проведения экспериментов, для которых как раз потребны диссоциации создаваемых структур и эргонов без утраты (во всяком случае, существенной) образующих их материалов и компонентов. На сегодняшний день, однако, утилизация не то что крупного, но даже локального сооружения или средового ландшафта (пресловутого моногорода или того памятника технологии, вокруг которого он создан) представляет собой фантастически сложную задачу, и сей факт столь очевиден многим, разбирающимся в этой теме, что приводить здесь какие-то примеры нет смысла. Равно как сравнимую по сложности задачу сегодня представляет собой во многих случаях "выход из игры", причем для самых разных социальных категорий.

А потому продуктивным видится усмотрение бренда (как образа жизни, формируемого сверхновыми медиа) в связи с таким фундаментальным, и нынче весьма многогранным, понятием, как номадизм. Однако этот номадизм, становящийся предметом брендирования в том или ином цивилизирующем проекте, вряд ли ограничится рамками известных взглядов Валлерстайна, Брайдотти, Аттали и прочих, занимающихся этой темой: последние, скорее, станут отправной точкой и предварительным каркасом "экспериментов позиционирования", но конечной целью будет освоение способности формирования, расформирования и переформирования пространств в смысле Лейбница: образованных более-менее разнесенными друг от друга вещами и людьми. Такое, рационально-экспериментальное, освоение пространств и сред, в корне отличается от естественного существования исторически известных номадов (хотя уже для них возможно констатировать весьма любопытные технологии), замкнутых в границах собственной повседневности и потребностей. Новая деятельность, будь она ведома большими группами или отдельными людьми, претендует на движение в направлении дизайна планетарного масштаба и, безусловно, требует особого внимания к своим возможностям и ограничениям. Здесь номадизм понимается как делокализация в логическом пространстве социальных сетей, нежели в физико-географическом пространстве: такие номады вполне могут присутствовать в одном и том же ландшафтном или городском локусе, однако менять свою "логистику повседневности" в зависимости от изменившихся условий деятельности или социальных контактов. Основанием же для такого номадизма в локусе оказываются системные задачи особого контура разделения труда, формирующего такой тип номадической личности.

На первый взгляд, диссоциативный подход отрицает концепцию бренда, поскольку в своих изначальных интуициях и определениях последний как раз направлен на формирование сообществ, представляющих собой потребительские ассоциации, пребывающие в более-менее широких, и даже пересекающихся между собой, нишах. Действительно, это так, но, опять же, диссоциация, если и направлена в известном смысле на воспевание возврата к природе, то уж, во всяком случае, не в руссоистской трактовке: выход из ассоциаций и воспроизводимых в них нарративов (включая мифологические) направлен как раз на возможность экспериментировать со строительством той реальности потребления и повседневности, что соответствует принципу здоровой адаптивности. То есть диссоциация означает возможность экстернального преодоления конкретных "торгуемых образов жизни" в сторону права (прежде всего, морального) на сам факт жизни в достойном качестве. В этом смысле диссоциация как раз направлена именно на развитие идеи бренда в "мобильном аспекте", подчиняя ее чему-то большему.

По сути, диссоциативный подход есть преодоление своего рода социально-группового атомизма, связанного, прежде всего, с понятиями ядра сообщества и лидера мнений. На сегодняшний день познавательная ценность общего понятия неделимости в атомизме видится не в том, что нечто "атомарное" в принципе невозможно разделить (можно даже сказать, что делимость сегодня - парадигмальный мейнстрим, и рассматривается многими в качестве ключевого вселенского принципа), но в том, что устойчивость структурных особенностей неких дискретных вещей, подобных друг другу в этой структурности (или "не совсем" дискретных – например, образующих узлы линейных структур), обуславливает, во множестве близкого пространственного соприсутствия между собой, устойчивые виды взаимодействия и комбинаций, несущие ценные материальные свойства; возникший чуть раньше Аристотеля атомизм, в свою очередь, есть ничто иное, как первая в известной истории попытка дать сущностное определение связи формальных и материальных факторов причинности, наблюдаемой в интуиции и в опыте – то есть тому, что нынче понимается под информацией. И, подобно тому, как атомам атомистов всегда сопутствует "пустота" (в свое время так пугавшая Паскаля) и небытие (кого только не пугавшее), а информации – "хаос" (который всяко есть "хаос многочисленных возможностей"), в проекции общественных процессов всему этому соответствует распад социальных связей, открывающий именно что поле возможностей. Общественные науки привыкли понимать такой распад в лучшем случае как закономерную неизбежность, но не как операцию организованного управления (прежде всего, в смысле амортизированности такого процесса), служащую для деинициализации социального взаимодействия и высвобождения человеческих сил и времени, а также прочих природных и социальных ресурсов (подобно тому, как в компьютерной сфере существует категория "оператор деструкции"). О том, что такое понятие в этих науках и в сфере общественного управления отсутствует, свидетельствует столь замечательный феномен, как безработица. Мы не способны сегодня эффективно и безболезненно управлять разборкой как более, так и менее крупных общественных альянсов – подобно тому, как неспособны разобрать иные старые здания иначе, кроме как разрушив их; в частности, это означает принципиальную неспособность грамотно преодолевать инерцию сложившихся систем разделения труда и созданной для них инфраструктуры ради экспериментов с разного рода инноватикой (технологической, финансовой, социальной или какой еще) – особенно в условиях, когда на требования эффективности и безболезненности накладывается требование высокой оперативности.

Интернационал и диссоциативный подход

Возможность и принятие социальной диссоциации есть условие свободы – высшей человеческой ценности и, пожалуй, самого каверзного его проклятия. Однако нельзя сказать, что такое понимание абсолютно ново: одним из наиболее важных макросоциальных прозрений недавнего прошлого стала возникшая в эпоху "угля и пара" и "рабочего движения" идея Интернационала – идея взаимодействия между собой социальных групп – наций, имеющих свои собственные внутренние рынки, изначально самозамкнутых, самодостаточных и не нуждающихся в ином внешнем взаимодействии с внешним миром, кроме агрессивной экспансии, способных, однако, открыться друг другу через особых своих представителей – сознательных и грамотных тружеников-пролетариев, которым "нечего терять, кроме своих цепей" – своеобычных в своих национальных особенностях, но подобных в своем положении и характере деятельности. Однако, во-первых, диссоциированность здесь была дана как исходная данность человечества, но не как задача (как ее вообще было бы возможно тогда поставить?); во-вторых, она была дана, еще раз, для национального, или макросоциального, или странового, уровня; в-третьих, движущей силой интернационального движения объявлялся искушенный в профессии, но бесправный, класс, локализованный относительно своих рабочих мест в городских по преимуществу ойкуменах, слабо мобильный и ограниченный в выборе собственных структур повседневности; в-четвертых, представление о рассматриваемом состоянии стран и народов, в соответствии с марксовым учением о закономерности формационного развития общества, переносилось на весь мир, включая вненациональные регионы и группы; в-пятых, сразу было запущено обсуждение гипотетических условий преодоления диссоциированности наций, включая как "благорастворительные идеи", так и радикальные эксперименты вроде "русской революции" – столь смелые, что после "нулевых" годов в массовом русском сознании все еще устойчиво сидит весьма распространенный в образованных кругах перестроечной эпохи лозунг "довольно с нас социальных экспериментов!" (иные люди, только родившиеся в эту эпоху или после нее, вряд ли о нем знают, а я отлично помню, как он был на слуху). Идея Интернационала была концепцией глобальной ассоциации человечества, без особой проработки диссоциативного фактора и комплексного продумывания экспериментальных условий ее реализации. Ничего не поделаешь, ход Истории был именно таковым, каким мы его знаем, развитие исторических событий (прежде всего, кризисных периода 1930-х годов) было поставлено экспериментаторам, опять же, в наборе случайностей, то есть "на-гора" и "как есть", а знали и понимали эти экспериментаторы только то, чем располагали; соответствующими были просчитываемость не то, что последствий условий эксперимента, но и этапов процедуры его проведения. Весьма важным моментом концепции Интернационала, однако, было именно то, что она работала на преодоление существования стран и отдельных людей в режиме "организованного человека" в сторону некоего более совершенного состояния, и требовало новой антропологической концепции личности, преодолевающей данность на всех уровнях бытия. В своих предыдущих материалах я назвал человека такого типа "трансцендентальным" (или же, в силу особых гипотез насчет древнейшей истории Европы, "гельветическим"), выходящим за рамки веберовских состояний "естественности" и "организованности" (при том, что второе есть следствие реакции на первое), преодолевающим собственную самозамкнутость протестантичности (и русской чопорной "интеллигентности"). Только в случае Интернационала такая "трансцендентальность" была предложена не для отдельных личностей, а для классово и массово сознательных стран и наций; "отдельных личностей" стали создавать потом, в эпоху распространения социалистических моделей общественного устройства. Разумеется, советский проект создания "нового человека" не ориентировался на веберовские концепции как приемлемые в определенных условиях, а потому и не мог целостно помыслить все эти антропологические фазы в динамике; не могли сформировать такое мышление и антропологические концепции "супермена" в социалистических системах фашистского толка.

Важно и то, что "открытие другим таким же" на практике вполне закономерно оказалось спутанным с открытием всему внешнему миру, а потому в какой-то момент становящиеся достаточно влиятельными в остальном мире общества с довольно древними имперскими историями, еще даже не прошедшие этап формирования наций (то есть не получившие в своей истории столь случайной и аномальной по сути, как свидетельствует прояснение этого вопроса, флуктуации в сторону капиталистического развития), и представляющие эти общества элиты, не поняли, что есть этот Интернационал и о чем он, а потому восприняли оказанную этому миру открытость как слабость (что естественно для имперских обществ). Пример того, во что это вылилось – "мигрантская проблема" Европы и предшествующая ей волна всяческой толерантности и "толерастии", включая признание нормой открытость клиническим и социальным девиантам, равно как признание нормой растворение собственной самобытности в Другом, кем бы этот другой ни был. Сюда же можно отнести все те эффекты, которые дал принцип "плавильного тигля культуры" в США (хотя пример этой страны, конечно, всегда представляет особый случай империи, который нужно рассматривать отдельно). Горячие вненациональные народы Азии, Африки и Востока в целом, увидев Европу в качестве отдающейся им соблазнительной и ухоженной женщины (да к тому же кающейся перед ними), конечно, захотели ее поиметь.

С другой стороны, известно, что дошедшие до социализма, но не дошедшие до интернационала сообщества Европы смогли породить не иначе, как упомянутые фашистские диктатуры, ориентированные на самозамкнутость и тотальный контроль жизни в условиях ограниченного монархоконституционализма, что усердно работало на формирование и развитие внутреннего рынка и локальные мирсистемы, но в условиях открытости стало опрокидывать основания самого такого конституционализма, возродив давнюю дискуссию юридических факультетов о примате закона или морали в рамках либерального проекта в пользу первого и вызывая сильные искажения поведенческой логики, едва ли вписывающиеся даже в историю о фарисеях. Что же касается России, то и здесь великий смысл Интернационала как "союза самобытных" оказался утерян и, в сущности, будучи догматически ограничен узкими и фиксированными представлениями о "правящем классе", способствовал превращению интернационального движения в имперское (можно вспомнить историю советского "права наций на самоопределение" и ельцинского лозунга "берите автономии, сколько сможете"). В странах развитого капитализма все это почувствовали довольно рано, и столь крупного носителя интернациональной идеи стали (опять же, закономерно) опасаться, ибо идея оказалась искажена и, похоже, мало кем понята корректно.

Весь этот разговор про Интернационал, очевидно, направлен на прояснение вопроса о том, как фигура новой, проектно-экспериментирующей, личности (рассматриваемой, с определенными оговорками, как "посторганизованная"), будет действовать в условиях работы макросоциального процесса открывания национальных (или даже постнациональных) сообществ друг другу, но в условиях или отсутствия марксового пролетария в странах европейского типа, или невозможности его подъема в странах, о пролетариате которых Маркс едва ли думал (обширную и до сих пор во многом открытую дискуссию о том, кто и как поведет за собой пролетариат, даже не стоит упоминать, поскольку здесь речь идет о другой социальной категории – проектировщиках-дизайнерах в основных сферах управления, доступных человеку, что даже шире, чем обсуждается в кругу предложившего этот термин О.Григорьева – там речь ограничивается "социальными проектировщиками").

Можно сказать, что гарантией безопасности как личности, так и нации при взаимодействии с себе подобными является то, что как та, так и другая всегда имеет возможность замкнуться, укрывшись в собственном деле либо внутренних рынках, не рассматривая, однако, при этом такое замыкание высшей формой существования. Это значит, что способность самозамкнуться, диссоциировавшись с одноуровневыми себе акторами (будучи ранее ассоциированным – добровольно или в силу неких принуждающих условий – в "интернационал" или иную деятельную группу), и есть условие создания новых ассоциаций и конфигураций, и, что немаловажно, существенная гарантия добровольности ассоциаций, а значит – поиска и выбора наиболее устойчивых их форм. Что лишь очевидным образом способствует повышению адаптивных возможностей человеческого вида в едва ли не любых формах его общественной организации. Пока что, однако, на вторую декаду XXI века диссоциация-как-норма, то есть то, что ранее было обозначено как нетворкинговое поведение, наблюдается лишь в среде корпоративных акторов, причем довольно крупных и средних. Да и здесь подобное происходит преимущественно в тех случаях, когда друг у друга нечего взять, либо когда стороны находятся в достаточно редких равных позициях и могут причинить друг другу неприемлемый ущерб; как правило, окончание партнерства либо совпадает с окончанием проекта, либо заканчивается процедурами M&A той или иной степени легитимности и законности. Что до уровня отдельных личностей, то уже повседневное наблюдение свидетельствует о слабой способности большинства людей расставаться надолго, на неопределенный срок, или даже навсегда, по-хорошему, без обид, да еще с перспективной дальнейшего общения, и в целом свидетельствует о соответствующей личностной зрелости (особенно это видно на многочисленных примерах малых деятельностных групп и творческих коллективов); впрочем, хорошо сочиненные и обстоятельные социологические исследования на сей счет были бы здесь весьма кстати. Имеющиеся примеры реальной нетворкинговой работы уровня малых групп (исключая ее имитацию), на которые стоило бы указать справедливости ради – хоть и весьма обнадеживающее, но довольно узкое явление в мире, не говоря про Россию: здесь оно также в незначительной степени существует в околоуниверситетской среде молодых специалистов, самоорганизующихся на оффлайновых коворкинговых площадках или в профильных соцсетях и, как правило, связано с проектами в малом бизнесе либо стартапами, требующими инкубации.

Как бы то ни было, но уже сегодня известное об этих вещах – то, что расставание оказывается тем более мирным, чем более самостийными и состоявшимися являются решившие расстаться стороны: едва ли возможно представить склоки да скандалы в случае, если некие царь Соломон да царица Савская были бы женаты и решили развестись. Такому понятию самобытности на страновом уровне соответствует понятие кластерного способа взаимодействия с миром в концепции Григорьева, когда профессионализация деятельности имеет масштаб всей страны, что, тем не менее, обуславливает, в рамках неокономической же логики, требование адаптации этой деятельности к изменившимся внешним условиям, но ничего в рамках этой логики не говорит о коммуникациях в смысле системной конструкции и деструкции последних, хотя и уделяет внимание (вполне, опять же, логично в себе) такому средству коммуникации, как деньги.

В свою очередь, требование глобальной адаптивности кластерно специализированного и самобытного общества, как было рассмотрено ранее, связано с исключением переспециализации. Конечно, здесь можно было бы поступать так, как это делают другие страны – продавать самое собственную самобытность в виде туризма или некоего "духа страны"[1]. Но мне лично близка идея, высказанная как-то герцогом Эдинбургским в том духе, что "туризм достопримечательностей" есть своего рода национальная проституция. Действительно, когда страна ничего не производит, остается торговать с внешним миром "самобытностью собственной истории".

Диссоциативное управленческое взаимодействие хозяйствующих субъектов всяко должно быть рассмотрено относительно понятия профилирования и перепрофилирования деятельности, а наиболее продуктивным такое рассмотрение будет лишь в проектно-экспериментальных условиях (например, в моделях выстраивания локального межстранового торгового взаимодействия вроде ШОС, хотя, конечно, это не модель межстранового кластера, работающего на внешние относительно данного альянса рынки – похоже, в мире вообще нет практики выстраивания подобных альянсов и контуров). Иное дело, что пресловутый лозунг "хватит социальных экспериментов!" действует не только в России, но и в той части мира, что помнит перипетии XX века, где общества к его окончанию выглядели усталыми, а нынче – растерянными и архаизирующимися. Эти общества не могут выбрать свободу, поскольку для них оказываются взаимоисключающими самобытность деятельнсоти и открытость миру. Здесь виделся бы продуктивным принцип "открытости себе подобному", а для неподобных – виды взаимодействия воспроизводственных контуров, кому какой нравится, но тогда встает вопрос о "справедливой цене"; и разве не такое было в послевоенный период "подтягивания" слаборазвитых экономик и пост- (или нео-) колониальных извинений первого мира перед третьим в ущерб второму? Именно в этот период, пришедшийся на вторую половину XX века, как раз и шли разговоры про условия "доступа в клуб"; иное дело, что, кроме "извинительной позиции", они велись в презумпции "все страны равные", да к тому же в условиях адаптации интернациональных идей к реалиям глобального экономического мейнстрима, но не его творческого развития с учетом этих реалий; в последнем случае есть довольно тонкая грань между апелляцией к удобным "законам общественного развития" и конструированием жизнеспособного режима существования человеческого сообщества в глобальном масштабе, приемлемого для большинства его членов. И одним из ключевых условий для создания такого режима оказывается возможность добровольного выхода из игры без существенных для себя потерь, с дальнейшей возможностью уважительного принятия обратно, а также к участию игрока (прежде всего, имеется в виду игрок странового уровня) в новых ассоциациях, не обязательно связанных с прежней. Следует пересмотреть представление о "предательстве партнерских интересов" и прочих архаично-общинных взглядов, распространяемых на человеческие множества значительных мощностей: все нации и народы живут на одном круглом космическом корабле, управлять которым следует совместно. Но для этого следует избавиться еще от одной, весьма вредной и доминирующей в умах очень многих, чуши – от идеи ограниченности жизненных ресурсов на планете: они всегда будут ограничены, если производить ресурсоемко да из грубой, не переработанной материи, да поганить ойкумену продуктами своей "жизнедеятельности"; и это – про нечто другое, нежели экономический закон первичного потребления наиболее качественного ресурса, впоследствии – менее качественного. Понимание (и, что более важно – принятие) этих вещей во многом связано с признанием той социальной логики, в которой мы существуем, и которая удобно и болотно избавляет нас от принятия решений.

Всякая социальная диссоциация (взятая как особый динамический фактор общественного развития, но никак не стагнации, хотя при этом конкретный проект или иной целевой процесс может прекратиться) задает поле информационной открытости и неопределенности, оказывающееся средой формирования вопросов (первейшего человеческого способа взаимодействия с неопределенностью), а значит – средой формирования логики вопросов, являющейся частью логики смыслов, в рамках которой формируются спрос и востребованность. Невозможно говорить об экспериментах со спросом и об адаптации структуры последнего к меняющимся условиям, апеллируя к лучшему или идеальному истеблишменту, задающему стандарты статусного потребления, и представляющему элитные модели эпохи раннего капитализма и Ост-Индской кампании – хотя бы потому, что основания элитности, и вменяемые элитами остальному обществу категории должного и потребного, могут быть разными по сути да основаниям. Здесь речь может идти о таких категориях спроса, как здоровье (и то, что в свое время мной было названо "медико-промышленный комплекс", по аналогии с ВПК), красота (взятая, в отличие от роскоши, как организация тонких форм повседневности в качестве психофизиологической нормы, а значит, требующая переопределения на графике Торнквиста), польза, удобство и надежность, распространяемые на все производимое – в целом, относящихся еще к витрувианским критериям хорошей архитектуры (и, разумеется, дизайна). Эти категории, безусловно, являются общечеловеческими, но не в уравнительном смысле: конкретизация проявления категорий спроса у всех людей и народов разная.

Относительно так понимаемого спроса и допустимости оперативного переформирования социальных групп представляется возможным выстраивание проектных задач в сфере культурных индустрий нового типа.

[1] Например, "русского духа" (конкретизирующегося для многих иностранных покупателей российской экзотики в запахе водки), и ввязываться в борьбу за право использовать слово "водка" в международной торговле. Впрочем, по этому случаю есть особые условия: как продукт водка – дженерик, и торговля наиболее аутентичным продуктом в мировой торговле – не новость; только вот продукт этот не кластерный, а скорее монокультурный.

управление

дизайн

проектная деятельность

В разделе "проекты" - вариант элементарной производственной процедуры по инструкции (проектно создаваемой)

dmitry.alekseev — Sun, 27 Dec 2015 23:11:53 +0000

Описание изделия, а также возникшие в связи с ним соображения размещены здесь.

дизайн

Папанек

производство

проектная деятельность

Чехол универсального крепления для советского "томагавка"

dmitry.alekseev — Sun, 27 Dec 2015 22:58:32 +0000

Данный артефакт приведен с целью представить весьма небольшой проект, могущий быть дидактическим примером изделия, создаваемого:

в контексте некоторой истории разработки и существования изделий некой иной категории, к которому данное является функциональным либо конструктивным дополнением, пусть даже таковая история и носит отчасти гипотетический (хотя и небезосновательный) характер (в данном случае это такой элементарный инструмент, как топор);
согласно конкретному набору требований к нему, обусловленному практикой и задачами использования (в данном случае это частично боевые задачи использования шанцевого изделия, к которому применимо ситуационно-управленческое понятие "светофора угроз");
по инструкции, определяющей этапы "производственной колбасы", то есть в рамках регулярной (рутинной, в неокономической терминологии) деятельности - при том, что сама рутина является продуктом творческой, или собственно проектной, деятельности, продукт которой и есть способ производства данного изобретения, отличный от собственно артефакта.

Важно, что сами требования к изделию в их конкретизации, и образуемое ими основание для создания инструкции, получают смысл относительно изначально иного изделия, имеющего некие исходные функции и способы применения, определенные историческими условиями его возникновения, вписанными в куда более мощный и широкий исторический контекст возникновения топора как орудия человека. При этом производственные требования к чехлу определются способами изначального использования топора в качестве универсального инструмента, однако соответствуют специфики изделия с конкретными свойствами, возникшего на рынке в предположенных мной условиях (см. *.pdf). Прояснение этих условий определяет спрос со стороны владельца на характеристики дополнения к средству его ношения, а также демонстрирует природу мульипликативного формирования производства. Одновременно этот простой пример демонстрирует и возможности разговора о конструктивной адаптации дополнительного изделия относительно практик его использования. Также важно отметить, что процесс создания чехла как конечного изделия с определенным набором свойств строился относительно именно списка требования, определенных практикой ношения подобного рода вещей в полевых условиях, что отличается от проекта по созданию изделия, самого представляющего механизм реализации производственной цепочки - также приведенной в числе проектов автоматизированной системы KernelMining. И дело здесь не в том, что производство программного комплекса для обработки текста куда сложнее чехла для топора, а в том, что если в первом случае конечным результатом являлось единичное изделие, то во втором дело касается именно формирования оригинальной последовательности этапов обработки некоего сырья (в данном случае - электронных потоков текстовой информации), позволяющий получать набор универсальных изделий (в данном случае - конеретных отчетных форм определенных категорий).

проектная деятельность

chehol_dlya_sovetskogo_tomagavka.pdf

В статью "Дизайн и неокономика: сопоставление взглядов Григорьева и Папанека" добавлен параграф

dmitry.alekseev — Mon, 20 Apr 2015 13:17:37 +0000

Размещено там же.

Григорьев

Папанек

проектная деятельность

дизайн

управление

деньги

В разделе статьи - материал "Дизайн и неокономика: сопоставление взглядов Григорьева и Папанека"

dmitry.alekseev — Mon, 13 Apr 2015 17:41:31 +0000

Размещено здесь.

Григорьев

Папанек

проектная деятельность

дизайн

управление

деньги

Дизайн и неокономика: сопоставление взглядов Григорьева и Папанека

dmitry.alekseev — Mon, 13 Apr 2015 17:37:00 +0000

Целостная социальная наука: не урбанистика ли?

Наблюдение автора этих строк за процессом коллективных творческих исканий в НИЦ «Неокономика» к. 2014 – н. 2015 гг. привели к впечатлению, что эти искания, действительно, упершись в пределы экономического нарратива (поскольку неокономика представляет собой все же радикальную рефлексию именно экономической науки), ознаменовались попыткой выхода предмета неокономики в сторону целостной социальной науки (никем, кроме К.Маркса, до сих пор не предпринимавшейся). Однако, при всем уважении к подобному великому дерзновению (каковым является и сама исследовательская программа «неокономика» в ее изначальном, экономическом, виде), на сегодняшний день системный разговор в рамках такой попытки до отмеченного периода времени происходит на уровне оперирования гипотезами о культуролого-антропологических архетипах, которые, судя по всему, в дальнейшем предполагается конвертировать в базовые универсалии целостного обществоведческого знания. Несмотря на всю важность учебно-образовательных процессов в рамках НИЦ, и тем более на безусловную важность в смысле порождения рабочих гипотез для разработки неокономической теории, единственность подобной практики представляется недостаточной – прежде всего, потому, что проработка вопросов проектной деятельности, о которой говорит неокономика как о главном (и, пожалуй, единственном) направлении решения проблем управления общественными процессами, причем на всем, и весьма широком, поле социальных наук. И это при том, что данные проблемы признаются самим Григорьевым как более фундаментальные и превосходящие по важности проблемы собственно экономики (в рамках которой, однако, по мнению О.Григорьева, не существует принципиальных решений российских и глобальных проблем рубежа XX и XXI веков).

На мой же взгляд, решение задач построения целостного социального знания возможно в пределах предмета, хотя и сравнительно недавнего, но уже весьма проработанного и имеющего свое название – урбанистике, проще всего определяемой как система общих и прикладных знаний о человеческих поселениях на планете Земля, и включающего в себя данные экономики, архитектуры, социологии, демографии, политологии, социальной психологии и психологии визуального восприятия, а также других наук. В этом смысле урбанистика подобна медицине, которая, будучи обширной сферой деятельности, состоящая из множества взаимодополнимых специализаций и наук, сама не является наукой в собственном смысле. Важным моментом такого подхода оказывается то, что именно урбанистика позволяет сочетать сумму знаний об обществе со знаниями об организации среды обитания, в том числе – о располагаемых природных силах и ресурсах, реализуемой в рамках производственных и конструктивных процессов деятельности, (или о том, что мы также называем технологиями). В подобном же смысле видится продуктивным создание и урбанистической целостной науки, исходя из неокономического нарратива как своеобразного активатора интеллектуального процесса – источника прорывных концептуализаций, работающих в позитивной эвристике (в смысле И.Лакатоса), а также содержащего акцентированное представление связи техники с экономикой. Но результатом будет именно формирование целостной, наукоемкой деятельностной практики, где экономические вопросы будут частными – такой, которая, возможно, даже преодолеет само свое название «урбанистика», когда в нее будут включены практики управления экологическими и климатическими системами. А поскольку так, постольку представление о проектной деятельности, развиваемой в неокономике, должно быть расширено и выходить за рамки собственно управления деятельностью людей в сторону конечного смысла этой деятельности, уж коли допускать какой-то еще ее смысл, помимо извлечения денежной прибыли. Едва ли оправданно при этом говорить о «естественной саморегуляции спроса» – даже в случае появления «правильных проектантов», способных переводить аврал и опыт в регулярность «часовых механизмов», поскольку общество тех же проектантов, в конечном счете, есть общество тех, кто образует своей повседневностью валовый спрос, исходя из представлений о собственных потребностях, но в большинстве случаев и в массе своей не способен дать компетентный отчет ни об их источнике, ни об их здравости: так, о том, что большинство желающих иметь жилье не сведуще в вопросах гигиены жилища, в свое время, помнится, говорил В.Л.Глазычев, а на важности рассмотрения производителей и потребителей как одних и тех же лиц заострял внимание сам О.В.Григорьев. О позиции, предполагающей последние обстоятельства в проектном подходе, и пойдет речь ниже.

Единство ценностных акцентов экономического и внеэкономического проектных подходов

Сразу оговорюсь, что отсюда и дальше я буду не «мусолить одно и то же» (как это может кому-то показаться), а «пытаться говорить о разных гранях одного и того же», что, безусловно, есть вещи разные, особенно когда удается нащупать нечто близкое между собой, при этом представляющееся весьма продуктивным для сопоставления.

Проектная деятельность может содержательно определяться через категорию дизайна, наиболее прорывные концептуальные наработки в области которого одновременно являются наработками в сфере проектного мышления. Объяснение тому, почему неокономика до сих пор не вышла в область этих нарративов, на мой взгляд, состоит в том же, преимущественно экономическом, статусе большинства неокономических нарративов, тогда как сама тема дизайна, имея безусловный содержательный мост с этими нарративами посредством неокономических тем предметно-технологического множества (ПТМ) и организованных сил природы (которым в рамках данной исследовательской программы пока что не было уделено достаточного внимания), в сущности, является принципиально внеэкономической – вернее, принципиально превосходит эту тему по степени общности, равно как предмет архитектурных знаний, из которых он произошел и который сегодня включает в себя (см. ниже замечание про Л.Альберти).

Для справки полезно рассмотреть идентичность перевода английских слов project и design:

project: 1. – и план, и программа, разработка, а также исследовательское задание, а также идея, мысль, намерение; 2. – отображение, отбрасывание [то есть «проекция»], выделение или вырисовывание на фоне, выбрасывание, выпускание, выступание, выделение [которое, опять же, всегда происходит на фоне чего-то], а также воплощение, перенос и демонстрация;
design: 1. – замысел, умысел, намерение, цель, интрига, а также те же план, чертеж, эскиз, набросок, модель, шаблон, (основная) схема, композиция; 2. – задумка, придумка, разработка, замышление, намерение куда-то отправиться, предназначать, конструировать, делать эскизы-наброски-узоры.

Можно видеть, что, если переводы слова ”project” говорят нам о чем-то как о данности, причем данности чего-то выдающегося в том или ином отношении, причем в ее констативном смысле, и ее наличной представленности или предъявленности – даже если речь идет о чем-то не еще воплощенном, вроде идеи или намерения, то слово “design” подразумевает не просто оформленность цели или намерения, но, прежде всего, направленность на ее воплощение, напряженность между потенциальным и актуальным – intention (а значит, открывает в проектной деятельности и мышлении возможность феноменологического нарратива, связанного с организованным и вдумчивым наблюдением повседневности, связанного не только с вопросом о том, как достичь целей в существующих условиях, но и какие цели ставить). То есть design – это всегда известном смысле нечто более динамичное, нежели project.

Именно поэтому творец-проектант-предприниматель Григорьева, стремящегося обеспечить как можно более динамичный взгляд на все социальные процессы, может быть рассмотрен как дизайнер. Но это также значит, с учетом всего контекста реальных представлений о дизайне, что сюда нужно допустить известную долю гуманитарного и художественного. Проектное мышление есть основа проектной деятельности, о которой говорит Григорьев: оно ее формирует, но это мышление еще само должно быть сформировано. Новый дизайнер, рассмотренный в таком, расширенном, смысле, представляется способным преодолеть теоретические и прикладные мрачности экономики (особенно сегодняшние) на поле более целостной социальной науки урбанистики (которая еще должна себя осмыслить в этом качестве) в сторону нового гуманизма. Отсюда проистекает вопрос: уж не дизайнер ли должен прийти на смену экономисту, если сама экономика как наука возникла из задач предпринимателя?

Среди лидеров проектного мышления, а также наиболее радикальных и прорывных представлений о дизайне XX века, следует особо рассмотреть Ричарда Бакминстера Фуллера и Виктора Папанека. Будучи широко известным на мировом уровне (но, увы, пока не столь широко известного в России) как дизайнерскими, так и философскими идеями, Фуллер вряд ли имеет прямые точки соприкосновения с экономической наукой. Гораздо ближе позициям Григорьева представляются взгляды еще одного теоретика дизайна – Папанека (во многом согласного с идеями своего друга Фуллера), сторонника концепции так называемого интегрированного дизайна (ИД), предпринимающего всеобъемлющее воспроизведение процесса проектирования, нацеленного на решение задач повседневных жизненных миров людей как развитых, так и развивающихся, стран, с учетом конкретной специфики повседневности и принципиального признания различия этих миров, а также с признанием важности социально-экономических факторов (хотя собственно взгляды Папанека на смежную проблематику внеэкономические). Одновременно Папанек ставит образовательные задачи, полагая, что для подготовки дизайнеров такого уровня нужно выйти за рамки узкой специализации и заняться дисциплинами, считающимися не связанными или косвенно связанными с дизайном. По его мнению, ИД – не набор навыков, техник или правил. Это серия функций, действующих одновременно, а не в линейной последовательности. ИД требует первоначального определения уровня сложности проблемы. Между тем, такой университетский подход к дизайну фактически означает если и не предъявление требования к дизайнеру быть «универсальным человеком» и философом, то, во всяком случае, делает его таковым (как это имеет место в архитектурной науке).

Взгляды «дизайнеров-проектировщиков» Папанека и Фуллера (последний, пожалуй, даже преимущественен в этой теме) единит признание пагубности переспециализации областей знаний и компетенций, ведущей к искусственному разделению профессий и, как следствие, к невозможности решать комплексные проблемы (глава «Филогеноцид» в книге Папанека «Дизайн для реального мира»). В свою очередь, с позицией экономиста Григорьева дизайнера Папанека сближает и следующий из этой идеи призыв преодолеть разрозненность научных предметов, а также признание необходимости исторического рассмотрения проблем в качестве методологического принципа (ср. с признаваемым Григорьевым подходом т.н. «американской школы исторического нарратива»), и требование сообразования теории с практикой (с предельной четкостью определение ИД изложено на стр. 190-191 данной книги).

В этом же смысле Папанек рассуждает о роли дизайнера как посредника в группе проектных специалистов, говорящих на своих профессиональных языках и выступающих, по его словам, в роли «квалификационных синтезистов». Что вполне соответствует понятию управленца-проектанта у Григорьева, говорящего о подлинном предпринимателе как об организаторе рутин производственного процесса, чья роль также конструктивно-посредническая, и кому не хватает ниши в современном, уже оформленном в определенной системе разделения труда (СРТ), мире. Но кто, в рамках представленных здесь соображений, как не такой именно человек, должен взломать современную денежную экономику мира, поскольку сами деньги, как будет рассмотрено ниже, оказываются своеобычным продуктом дизайна формата общения? Однако для создания нового формата нужно не просто знать «мрачную науку» экономику, а правильно ее знать – вопреки едва ли не всей ее 300-летней традиции. Что ж, Григорьев нам в помощь.

В свете рассуждений о проблемах взаимодействия богатых и бедных стран экономистов вроде Истерли и Григорьева интересно рассмотрение Папанеком задач дизайна в контексте проблем «ложных ценностей»: он говорит о дизайне реально нужных и полезных вещей, обеспечивающих выживание и достойные условия жизни в тех странах и для тех групп, где предметный мир еще не испорчен гламуром и украшательством, воплощенном в редуцированном до производства стилистики «дизайне красивых поверхностей». Волей-неволей, по факту он содержательно раскрывает абстрактный график потребления Торнквиста, которым пользуется Григорьев, и предлагает работать на уровне конкретных социальных сред, используя при этом методики проектного управления и новых подходов к образованию. С другой стороны, его предложение действовать соответствует принципу возрастающей отдачи, экспорта квалификаций и распространения знаний, о которых ведет речь Истерли.

Для меня же Папанек особо интересен его собственным интересом к семиотическим и общеязыковым вопросам, поскольку сам я склонен рассматривать краеугольный экономический феномен денег как знаковую систему со своеобразным функциональным дизайном. Кроме того, с точки зрения истории науки может быть интересно то, как внеэкономическая проектная мысль о решении реальных проблем развивающихся стран в своеобразном виде зародилась задолго до появления неокономики; тем более интересно проследить ее в контексте экономических нарративов.

Содержательное уточнение творческой деятельности с дизайнерской позиции

Акценты понятия проектной и творческой деятельности у Папанека и Григорьева, конечно, разные, хотя это суть одно понятие: первый говорит о создании реальных ценностей на основе вдумчивого анализа потребностей, недостатков и культурных различий в их социальной значимости как о преимущественной задаче проектанта (что исключает однообразящий «дизайн кока-колонизации»), что производно от образования и профессии дизайнера, выступающего организатором междисциплинарного взаимодействия специалистов; тогда как второй говорит о проектанте как изобретателе порядка производственного процесса, рассмотренного в виде «колбасы этапов», в абстракции от содержания продукции (хотя всякий раз таковая подразумевается: она определяется рыночной конъюнктурой спроса и задачами извлечения прибыли, т.е. задачами предпринимателя, решение задач потребителей для которого есть способ решения собственных задач), а проектант у него – это в первую очередь предприниматель – организатор деятельности людей под этот процесс.

Понятие творчества у экономиста-управленца Григорьева и социально-экономически ориентированного дизайнера Папанека различаются, хотя и не исключают друг друга. У Григорьева творчество рассматривается в аспекте управления деятельностью и целиком помещается в вид проектной деятельности, демиургическая задача которой – переводить хаос аврала и опытов в порядок регулярности отлаженных процессов. Однако при этом не говорится о ее содержательных механизмах и предполагается, что предприниматель должен волевым усилием решить о точке перехода от одного вида деятельности к другому в период выстраивания «управленческой колбасы»; получается своего рода «обратная бифуркация» в системе управления. Папанек же, ссылаясь на Артура Кестлера, говорит о творчестве как о систематическом поиске нового способа действия в синтезе юмора и остроумия, столкновения и комбинирования не связанных или даже взаимоисключающих структур, в результате чего их целое оказывается больше суммы частей, где царят аналогии и метафоры в качестве рабочих методологий («Дизайн для реального мира», стр. 106).

Содержательное уточнение близости к потребителю с дизайнерской позиции

Именно Папанек как дизайнер, на взгляд автора этих строк, содержательно раскрывает поставленную Григорьевым как экономистом задачу быть ближе к потребителю. Но если Григорьев адресует эту задачу преимущественно фирме как единице, и оставляет этот вопрос во многом проблемным (как быть ближе к потребителю, когда платежеспособный спрос падает, а фирм в производственной цепочке может быть много, тем более неравномерно распределенных на каждом этапе?), то Папанек адресует эту задачу «ответственному дизайнеру» как единице, изучающему реальные жизненные потребности людей, живущих в совершенно различных системах хозяйствования, в мире особых вещей и систем вещей, образующих «структуры повседневности», до их запуска в систему экономических процессов (кои всегда суть финансовые в своем развитии, согласно неокономике). Здесь близость к потребителю оказывается до формирования бизнес-идеи, не говоря про ее документальное оформление и уж совсем не говоря про норму прибыли (в случае успеха она достаточно высока, и для дизайнера-демиурга, сделавшего правильную ставку, она есть закономерный и логичный итог верного выбора, но не самоцель – что вполне себе есть веберовско-григорьевская трактовка «исходного протестанта», делающего Дело, но не гоняющегося за деньгами, воспринимающего последние как благодать и награду). Причем эта близость акцентируется скорее для бедных стран, где стоят реальные задачи дизайна, нежели для богатых, где поле решений забито ложными ценностями.

Научный и профессиональный статус проектной деятельности

Должна ли дизайнерски понятая проектная деятельность быть научной? В само понятие научного творчества уже заложено противоречие: оно в значительной мере предполагает работу на уровне ассоциативного мышления и бессознательного, прерванных и недоактуализированных процессов. Тогда как для методов научного поиска и верификации эти вещи табуированы в корне: некая идея, обнаруженная таким образом, еще должна быть «доказана», разложена по полочкам научных ссылок и обоснований. А по большому счету, притянута за уши (что тем более верно в нынешнюю эпоху «исчерпания фундаментальности», а также критической избыточности научного контента). И многие ученые идут на такой компромисс. В этом смысле задача предпринимателя-проектанта, еще раз, выходит за рамки экономической науки как науки классической эпохи, оказываясь наукоискусством. Отчасти это дополняет то, что было сказано в моем более раннем материале насчет «науки критериев» и «науки результатов» как взаимоконфликтных частях фактически единого процесса существования института науки эпохи НТП (в материале «История европейской техники и неокономика: к прояснению корней фундаментальной и комбинаторной экономик знания»).

Говоря о предмете такой науки, если брать проблематизирующего реальные задачи дизайна Папанека (помимо всего прочего, предоставляющего обширную библиографию в своей книге), то он разводит архитектуру и дизайн. Между тем, если брать знаменитые «10 книг о зодчестве» раннеренессансного классика Альберти, то в самом их начале рассуждения о предмете архитектуры свидетельствуют, что этот предмет вбирает в себя то, что сегодня относят к сфере дизайна, не ограничиваясь возведением зданий и иных капитальных конструкций (дизайн, как отмечено выше, а также то, как его определяют Папанек и другие авторы, объемлет в себе архитектурные знания как изначальную предметность). Более того, эти рассуждения свидетельствуют и о том, что для Альберти деятельность архитектора включает примерно то же, что сегодня – профессия экономиста. Что логично, поскольку его рассуждения были сделаны в XV веке – задолго до первых предтечей экономики Бетюна и Вобана (ставшего, к тому же, одним из предтечей урбанистики), не говоря про меркантилистов, Смита, Риккардо и Мальтуса, возникших уже на существенной волне роста фирм и спроса на экономическую профессию. Во времена же Альберти архитектор закономерно являлся, и по праву считался, главным организатором хозяйственной жизни, особенно если это было хозяйство города-государства.

В этом смысле стоит отметить профессиональный статус тех, кто искушен в такого рода науке, ибо профессия в неокономике связана именно с разделением труда, его углублением и следующей, в связи с ними, их сегодняшней проблематикой. Негативная «заслуга» Макса Вебера, которого вспоминает неокономика в смысле воплощаемого протестантами организованного человека, состоит в том, что он отождествил дело (business) и профессию. Это становится особенно четко видно, когда читаешь теоретиков «правильного дизайна». Ключевое различие между делом и профессией – в том, что выбор профессии, будучи ограничением потока входящих сигналов внешнего мира, или специализация, есть личностный выбор в макросоциальном процессе углубления разделения труда (РТ), в пределе ведущий к переспециализации и биологическому вымиранию, о чем предупреждают теоретики интегрированного дизайна и проектного мышления, и о чем было сказано выше. Когда речь идет о деле, то имеет место подобный процесс ограничения потока входящих сигналов, но не по виду деятельности, а по области проблем, и без переспециализации: планомерное движение к цели, или телезис, не исключает для проектанта бытия специалистом, но без того, чтобы профессия была его призванием – им оказывается способность решать проблемы, организованно трансформируя мир, а также собирать и анализировать для этого информацию. Дело – это решение проблем, а не специализированный вид деятельности, которой человек занимается вследствие естественного или искусственного разделения труда и встраивания в некоторую, уже более-менее сложившуюся, СРТ, по окончании периода инициации в учреждении образовательной институции, также имеющей собственную СРТ. Между тем, бизнесу вообще плевать на специальности.

Отношение дизайна и экономики (взятом в ее неоучении) подобно отношению античных механики и физики, как искусства перехитрить природу, и того, что есть изучение самой природы, мира естественно созданного и мира искусственно созданного (о которых ведет речь П.Гайденко в статье «Христианство и генезис естествознания» сборника под ее редакцией), 2000-летняя граница между которыми стала размытой после научной революции XVII века. Но если эти наука и искусство берутся как таковые в их различии и связи, то дизайн – как раз то самое искусство, что должно неким образом заменить искусство уже существующее, дополняющее экономическую науку, согласующееся с ней и образующее то, что было отмечено Дж.М.Кейнсом как феномен «двух экономик»: собственно идущую от политэкономии экономику, и «финансовую науку». Последняя есть, по большому счету, система прикладных знаний, для чего ее, собственно, изучают; т.е. «финансовое дело» – это именно Дело; не сама экономическая наука, а искусство перехитрить экономическую природу, согласуясь с эмпирическими и теоретическими знаниями о ней (которые, в силу своей специфики, большей частью все же теоретические). И здесь возникает одна загвоздка: с одной стороны, финансы – экономическая «механика», допускающая экономическую «физику»; с другой стороны, наиболее трезвый на сегодняшний день, неокономический, взгляд в экономике утверждает, что суть экономических процессов есть, во-первых, историческая изначальность государственно-управленческих решений в плане РТ и эмиссии денег, а во-вторых, что именно торгово-финансовые коммуникации, вкупе с бездефицитным объемом циркулирующей в ойкумене денежной массы, выступают основными условиями роста общественного благосостояния и научно-технологического развития. То есть максимы об экономическом искусстве оказываются в основе представления о естестве экономической науки (подобно тому, как в XVII веке механика оказалась ядром физики, а искусственное с естественным стали рассматриваться по общим основаниям). Как тут быть с дизайном?

Решение, на мой взгляд, состоит в том, что неокономика, после выхода книги Григорьева «Эпоха роста», видеозаписей 2-го цикла общих лекций и цикла лекций по экономике фирмы, вполне готова пересмотреть аппарат прикладного экономического инструментария, сопровождавшего научный аппарат на протяжении 300 лет развития экономической науки – тем более, что, как обнаруживает сопоставление авторских позиций, она вплотную подошла к этой возможности. Объяснив природу мира с позиции действующих сил и естественным образом используемого в мире искусственно созданного инструментария, оказывается возможным предложить инструментарий новый – тем более, что неокономика выходит за собственно экономические рамки в сторону целостного социального знания и общих вопросов управления.

Если неокономика утверждает, что оптимальным способом хозяйствования в условиях глобального мира (для «развивающихся стран», во всяком случае) является взаимодействие хозяйственных кластеров, соизмеримых масштабу национальных экономик (даже не фирм), поставляющих на мировой рынок продукцию наилучшего качества (среди всех потенциальных и актуальных поставщиков), определенного вида, пользующуюся спросом на этом рынке и не воспроизводимую никем другим в мировом же масштабе («датский мясомолочный кластер», японская электроника и автомобили, итальянская обувь и сантехника и т.п.), то речь идет, во-первых, о найденности сферы востребованной проектной деятельности (в смысле Григорьева), а во-вторых, о том, что имеет место создание комплексной сферы промышленного и потребительского дизайна (в смысле Папанека), но работающей на глобальный масштаб, а не на множество конкретных «проблемомест». И здесь, конечно, работает «эффект масштаба» как один из факторов повышения доходности, с которым, по мнению Григорьева, в последние десятилетия изрядно переборщили (20 лекция из цикла «Экономика фирмы»). Иной фактор – скорость прохода в производстве (см. там же), где требуется высокая квалификация специалистов (меньший уровень РТ), и где есть возможность рассмотреть перспективы продуктивных решений. Важная новость насчет кластерного взаимодействия стран с миром – в том, что это как раз случай замены монокультуры дизайном, с реализации продуктов которого как раз и получается доход – но не в плане предложения товарной невидали, созданной в более сложной СРТ, а в плане оптимального решения некоторой проблемы или задачи, вроде оригинального врачебного решения; а уж невидаль при этом получается или что еще – вопрос эффекта, который в данном случае оказывается второстепенным. Такое взаимодействие исключает практику портирования «дизайна пришлого», как это имеет место в случаях инвестиционного и догоняющего типов экономического развития. Однако для проработки возможностей такого рода кластерного развития оказывается необходимым, по здравому рассмотрению, идти с двух сторон: от общей управленческой аналитики мировых конъюнктур и возможностей – с одной стороны, и от того, что известно под производственной досужей деятельностью низового уровня, имеющей также название «хобби», генерящей поле дизайнерских флуктуаций и вырастающей из того особого условия, когда какой-то компонент или «подсистему вещей» жизненного мира, не удовлетворяемой по тем или иным причинам основными потоками рыночного предложения (например, ценовым – со стороны потребителя, или стоимостным – со стороны производителя) пытаются походя и оптимально компенсировать собственными силами, а впоследствии серийно производить, получая от этого, помимо возможных доходов, радость совершенствования в разнообразных видах деятельности. Увы, придерживаясь веберовских взглядов на профессию, Григорьев косо смотрит на феномен хобби, считая его чем-то вроде нереализованности в основной профессии. Между тем, именно выход за рамки основных занятий видится естественным (даже физиологическим) способом избегать биологически пагубной переспециализации, о которой пишут и Фуллер, и Папанек, и быть более универсальным человеком. Отслеживание такого рода деятельности в масштабе всей ойкумены позволяет определить низовые нехватки внутреннего рынка и соотнести их с данными о нехватках внешнего спроса, выстраивая процесс РТ более целенаправленно и системно.

Далее, этом смысле хоббийности, в продолжение рассмотрения вопроса об исключении переспециализации, уместно будет поставить вопрос о срочности профессии организованного человека. Должен ли один человек тратить на одну профессию всю свою жизнь? Ведь опыт одной профессии может дополнять своей инородностью новый опыт, создавая условия для творчества в кестлеровском смысле. Срочность присутствия в профессии и СРТ не является предметом управления для неокономики, но рассматривается как фактор кризисный, или фактор шока. Но он таков, что управление им возможно, исходя из цели переспециализации. Собственно, вопрос о срочности профессии и есть вопрос о проектной работе, но заданный в бОльшем временнОм масштабе, чем говорилось о проектах неокономикой (да и не только ею) как о деловых, административных либо художественных проектах по преимуществу, выполняемых одним лицом или группой лиц с неизменной срочностью, целесообразностью, определенностью и, так сказать, нарративностью (или нарративной обеспеченностью, в неокономическом же смысле этого понятия). Когда речь идет о профессии как о проекте, то расширение масштаба расмотрения проектности направлено в сторону вопроса о трансисторической преемственности (о чем здесь идет речь в соответствующем разделе) и, далее – в сторону вселенской сценарности (в фуллеровом смысле) как телезисе (в определенном выше папанековом смысле) любой проектной деятельности. То есть профессия должна обладать свойствами осмысленности занятия ею, регулярности и конечности. Хотя последнее, конечно, есть вовсе не императив, основанный на необходимости, но постулат возможности, ибо вопрос об управляемой (внешоковой) срочности профессии есть вопрос об адаптивной гибкости систем разделения труда и о преодолении сословной классовой или кастовой сегрегации в обществе. Не больше и не меньше. Человек – существо как творческое, так и универсальное, ипрофессиональная специализация может быть только срочной (так же, как человек срочен в своей жизни), а потому всегда проектной и предполагающей переключения на иные деятельностиные сферы, на тех или иных основаниях организации такого переключения, которая неизменно должна является социальной. Такая системность переключения тем более интересна в своих возможностях, когда она реализуется на достаточно углубленной СРТ (наипаче глобальной – что, в рамках всего сообщаемого здесь, является одной из наиболее актуальных проблем начала XXI века). Вопрос же о смене профессиональной деятельности в рамках проекта есть ничто иное, как ротация эксперта, используемая в дискуссионно-теятельностной методике Team Syntegrity Стаффорда Бира, используемой для порядка взаимодействия экспертов-управленцев в шестигранной “opsroom”, о чем идет речь в статье «Ситуационные центры и нецентрированные системы управления в историческом контексте». В свою очередь, именно в связи с историей проекта Бира стоит сказать, что профессия правителя (страны или территории) – также срочная, в связи с чем, в лучшем своем выражении, носит проектный характер.

Дизайнер в экономическом процессе в аспекте ПТМ

Теперь вопрос касается того, можно ли сконфигурировать высококвалифицированного дизайнера, работающего на скорость прохода, под целевой спрос (а не на «все рынки мира», оказывающиеся, в наибольшей своей представленности, рынком США)? Конечно, такой спрос будет, с учетом глобальных коммуникаций, работать в глобальном масштабе, но он всегда будет высококастомизирован. И, конечно, здесь как-то должен быть преодолен фактор взаимодействия развитых и развивающихся стран с учетом иерархии доходности Торнквиста. Дело в том, что эта зависимость рассматривается как линейная, а рост дохода – как постепенный. Но был ли такой рост постепенным, линейным, всегда? Едва ли он был таковым в эксперименте Дж. Лоу и эпохи «голландских тюльпанов», и едва ли, когда в Европе сер. XIX века появились большие деньги и средний класс. И в этом смысле как раз имеет место случай финансового изобретения либо «странных совпадений» в истории капитализма, а не «естественный ход вещей». Действия проектанта должны быть понимаемы относительно дизайнерски понимаемых денег, а также того, что в этих действиях он экспансивен проблемно, но не абсолютно. Экспансия для него вообще не есть самоцель. В этом же смысле проектант – не торговец (или, в более мягкой форме, «не совсем торговец»): хотя торговля для него не исключается, она всегда вторична, следственна, «первопротестантична». Во всяком случае, тот проектный мыслитель, о котором ведет речь Папанек, есть деятель особым образом устроенного реального сектора экономики, но не совсем того, о котором ведет речь Григорьев. В нем, скорее всего, будет особым образом воспроизводиться ПТМ, а не деньги сами по себе, хотя сам тезис о том, что ПТМ воспроизводится без денег, будучи взят безоговорочно, противоречит одному из ключевых положений неокономики, а будучи взят с той оговоркой, что деньги сами представляют часть ПТМ как целостности, может быть развернут в весьма плодотворную сторону. И, может быть, это ПТМ даже неким образом мультиплицируется. Действительно, инвестированные некогда с отдачей в промышленность деньги (с особой историей финансового сектора на тот момент, кстати) создали мир технологических решений, ПТМ, масштабно создаваемый продукт которого был масштабно же продаваем. Однако сегодня задачи использования ПТМ относительно характера спроса другие, переопределен и назван его ключевой пользователь и создатель в нынешних условиях – речь теперь идет о скорости прохода и более высокой квалификации (за счет снижения уровня РТ в масштабе) – что, по-видимому, предлагается также в масштабе, а значит, вообще предполагает иную конфигурацию управления деятельностью, нежели углубление РТ. Но самое, пожалуй, важное здесь обстоятельство, связывающее прошлое с будущим: деньги и финансовые инструменты сами являются подмножеством ПТМ, наряду с библиотеками и прочими средствами символического оперирования. А значит, могут быть переопределены в своей значимости по более общему основанию.

В этом, знаково-символическом, смысле, важно учесть, что дизайн есть медиация: всякий дизайнерский акт есть прежде всего посреднический, а потому уже герметический. Принципы простоты решения, минимальности затрат на инновации и получения меньшим большего есть принципы оптимального опосредования как человека и мира, так и людей внутри социума. При этом средства для дизайна находятся внутри одной и той же среды, выстраиваемой собственным внутренним опосредованием. Здесь вопрос касается того, насколько и на каких уровнях стихиен этот процесс – то есть насколько стихийно формирование исторических ПТМ (при том, что дизайн – это и творческая деятельность на границах предметов и трендов, и упорядоченная деятельность по достижению конкретной цели), и насколько вообще некоторое ПТМ на территориально определенной ойкумене возможно создать целенаправленно и планомерно, беря в расчет целевые показатели – но не абсолютные, а сравнительные. Ибо то, с чем сравнивается (как было в случаях догоняющего развития), возникло стихийно (что бы ни говорили сторонники экономической ортодоксии), а значит – с частными целями, сопровождающими натуральный экономический процесс, но не определяющими его. Абсолютные целевые показатели могут быть определены только на основе решения исследования собственных конкретных проблем и вытекающих из них задач, на основе принципа их инициативного целевого поиска. Поиск ответа на этот вопрос и будет макроэкономическим рассмотрением проектной деятельности.

Из курса неокономики известно, что наиболее бурное развитие ПТМ получает под действием притока большого объема денежной массы, продуцируемой работой определенной, исторически известной, волны спроса. Теперь задача – попытаться взглянуть на этот процесс формирования ПТМ как на проект, где деньги, хотя и играют ключевую и даже главную роль, но являются лишь специфической частью развивающейся предметно-технологической среды (конечно, не как масса, а как изобретение), которая, как среда, есть нечто большее, чем абстрактное множество – нечто целостное и органическое.

Деньги: язык и технология

Если деньги, согласно неокономике, есть источник порождения технологий, а также известного в Истории промышленного прогресса, то сами они – что: технология или нет? Здесь вроде вопроса о «первичности курицы и яйца»: согласно неокономике, развитие технологий порождается денежными инструментами, но сами деньги не иначе, как технология управления, порожденная государством, для которого первичная технология – оружие («булат»), а первоисточник образа действия – номадизм, в системе которого собственно технологии создаются и совершенствуются (Нефедов и следствия из него). Но ведь и деньги в некотором смысле – последующее порождение номадизма, ибо, если следовать «складской», или «жетонно-распределительной», концепции денег, развиваемой в рамках «неокономики» О.Григорьева, они есть инструмент торговли, постепенно распространяющейся по ойкумене и обслуживающей интересы тех, кто более-менее далек от государева «первосклада» и не привязан к месту. Как бы то ни было, в споре «злата» и «булата» булат оказывается первичным, особенно если учитывать относительную роль драгметаллов как лишь средства защиты от подделки денежно-складского жетона. Собственно, деньги, «булат» и религия (ислам – пример наиболее яркий для религии, созданной торговцем для торговцев), пожалуй, и образуют ключевые технологии, или инструменты, власти, происходящей от организованного и сравнительно массового перемещения человека в пространстве.

Если исходить из семантического понимания природы денег, то есть из представления о них как о семиотической системе с единственным знаком и максимально мощной его полисемией (что позволяет вести денежный разговор на языке количеств и абстрактных математических выражений, связывая мир материальных вещей с миром математических абстракций; в этом смысле справедливо утверждение Григорьева о том, что технологии эпохи НТП стали следствием специфической работы финансового сектора, а не наоборот – как то распространенно считается), в которую включаются все возможные выражения труда, то в этом случае есть основание поспорить с ним насчет того, что в основе науки и расцвета цивилизации лежат именно деньги как экономическая реалия, исторически завязанная на рудники драгметаллов, а не собственно философия или иная форма общих представлений (защищаю честь мундира, но, полагаю, не безосновательно); хотя, конечно, признаю, что в условиях науки эпохи НТП лежат специфические финансовые отношения – в частности, фирмы как девиация торговой деятельности. Прежде всего, в рассматриваемом смысле деньги уже есть некое общее представление – специфическое семиотическое отображение того, чему с начала Нового Времени соответствует общее понятие о функции – в данном случае, «обратной функции»: области определения с множеством элементов соответствует не один элемент в области значений, а наоборот, одному элементу из области определения соответствует множество значений. В некотором смысле, тот или те, кто изобрел(и) деньги (в рамках «жетонно-распределительной» гипотезы – как средство решения проблемы условных «бухгалтерских записей») были, так сказать, операторами универсалий, прилагаемых к порядку общественного бытия; то есть, в некотором смысле, философами. Далее, рассматриваемый, вырожденный, язык денег есть лишь разновидность языка вообще, который никак не более мощен по вариативности и выразительности языка натурального и, похоже, представляет собой искусственный язык специфических игровых средств (вроде игры Го, только в ней уже не одно, а целых два игровых средства, плюс игровое поле); а значит, упрощающий формат хозяйствования, основанный на нем, в случае сбоев может быть откорректирован более мощной языковой системой (согласно метатеоремам об ограниченности формализмов).

Также важно и то, что к «античному аргументу» Григорьева (о том, что именно серебряные рудники стали главным условием греческой цивилизации) можно добавить тот аргумент, что, собственно, один из зачинателей античной философии Фалес и был, собственно, едва ли не первым известным экономистом той эпохи, своими маслодавильнями походя утерший нос любителям поговорить о непрактичности философии. Последнее особенно важно не только в смысле понимания принципа покупки на спаде текущего спроса под будущий спрос, завязанного на знание ресурсно-хозяйственных цикличностей, но и в том смысле, что это было сделано походя, по принципу Куигли-австралийца из одноименного фильма: «я давно не брал в руки револьвер Кольта, но не говорил, что не умею им пользоваться»; как для «торговца и путешественника» (что было в те времена одним занятием), для Фалеса такая операция могла быть в числе привычных частностей. Эта философская легенда подкрепляет два первых пункта насчет оригинальной частности денег как знаковой системы. И, разумеется, такое представление о деньгах еще нужно рассмотреть как функтор торговли, работающей на разнице экономических потенциалов. При этом, однако, вряд ли стоит говорить, что влияние серебряных рудников Греции на становление античной философии носит монокаузальный характер.

Итак, деньги могут быть рассмотрены как моносимволическая знаковая система с обратным типом функции, выполняющая роль социального медиатора между миром вещей и миром числовых (математических) выражений.

Взяв инвертную и натурализированную форму денег, можно строить условные конструкции и проверять их работоспособность, выворачивая неокономическое представление о деньгах наизнанку (благо есть, от чего отталкиваться). Инвертная форма – это не только валюты или группы валют, действующие в рамках отдельных замкнутых рынков или даже категорий товаров, а натурализированная – не только бартер или талоны. Не исключено, что монетарный монстр такого рода способен перезапустить экономическую систему в условиях, когда фиксированность рынков на одной валюте или группе валют приводит в тупик. Даже если набор конкретных реализаций этого монстра и не сработает, фантазии комбинаторной игры с семиотической функцией денег важны для максимально гибкого поиска вариантов коммуникации управленческих систем – своего рода модельный стенд для мозговых штурмов.

То есть, говоря о технологиях, оказывается нужным говорить о технологиях порождения технологий. И, в отличие от того, что сегодня расхоже понимается под метатехнологиями, как теми, что исключают конкуренцию с самими собой, следует вести речь в буквальном значении этого слова – о том, что обуславливает их появление. Оружие, Религия и Деньги способны действовать не просто сами по себе, но, пожалуй, и в неком синтезе. Скорее всего, мы едва ли до сих пор понимаем подлинное значение генеративных возможностей этих метаинструментов, по крайней мере, денег – уж точно. Такое впечатление, что, владея ими, мы как человечество пользуемся ими нелепо, порождая многовековые искажения и социальные недуги, чреватые социальными же потрясениями, как будто мы утратили представление о подлинной силе денежного инструмента как блага, изобретая хоть и работающие, но косные его формы. Мы как бы косны в использовании этих факторов общественной организации в природе, а тех, кто в них искусен по отдельности, не рассматриваем в необходимом всеобщем свете. Но если мы ставим оружие и религию рядом с деньгами, а деньги способствуют разделению труда, то не делают ли того же самого остальные два средства? Религия – в том смысле, что создает касты и узаконивает их. А оружие? Не типологией ли своего применения? Тому, как религиозное и оружейное воплотились в целях и формах науки эпохи НТП, у меня посвящен отдельный нарратив в той же работе «История европейской техники и неокономика…», а более подробно насчет связей научных и религиозных форм мировосприятия изложено в сборнике статей «Философско-релизгиозные истоки науки» под ред. П.Гайденко.

Деньги как дизайн коммуникативной среды

Итак, если, как выясняется, деньги суть моносимволическая знаковая система с обратной семантической функцией как функцией интерпретации поливерсума экономических ойкумен в аспекте затрат труда, и задачей денег является перевод различий реального мира в мир математических абстракций в статусе ресурсов, то имеется важная новость об искусственных языках (один из которых и есть деньги): они не просто модельные редукции натуральных языков или средство описания игровых средств (или даже сами эти средства), но и посредники между языками бОльшей мощности, будь те натуральные или искусственные. Выясняется также, что, подобно тому, как фирма в рамках неокономического разговора оказывается исторически обусловленной девиаций торговой деятельности, сами деньги как основа торговой деятельности вполне оказываются девиацией или редукцией натурально-коммуникативной деятельности. Возможно, девиантность денег также обусловлена конкретно-историческими причинами. Это так, если рассматривать их как продукт семантического дизайна, созданный с целью выражения трудозатрат, направленных на организацию природных сил.

Что дает семантическое понимание природы денег? Такое понимание их расколдовывает. Рассмотрение денег в семантическом аспекте позволяет экспериментировать с альтернативными вариантами их функционального дизайна (причем не только на уровне мысленных экспериментов), не боясь остракизма за «непрофессионализм» со стороны экономических школ и концепций разного рода ортодоксальности. Если деньги – изобретение, в известном смысле устаревающее и перестающее работать, причем в планетарном масштабе, то почему б не внести изменения в конструкцию, если известен ее сущностный тип? Именно в этом смысле допустимы вариации, рассматриваемые безотносительно к конкретным концепциям денег.

Деньги воплощают древнюю максиму. В неокономическом смысле, и в смысле их понимания как продукта дизайна, язык денег воплощает античную максиму о том, что человек есть мера всех вещей: что они существуют и что не существуют. Ибо деньги соотносят конечное деятельное время человека (являющееся, кстати, ресурсом, невозобновляемым на «душу населения») с производимым за это время продуктовым ресурсом, на который предполагается спрос, определяющий меру его товарности. Масштаб и время прохода определяют в неокономике доходность относительно разделения труда (РТ), но именно проектный фактор или, как выясняется, фактор дизайна (степень добросовестности проектанта), определяет возможность спроса для принципиально разных (что особо подчеркивается неокономикой) экономических систем, или же меру существования товарно выраженных вещей. Однако этот фактор – внеэкономический (в более мягкой форме – «в известной степени внеэкономический») в силу фуллерова принципа make sence vs make money. На это также указывает Папанек в своей книге.

Смысл денег – в расширении рационального освоения ресурсной ойкумены социумом, все увеличивающимся демографически и интегративно, при этом исторически деньги оказываются главным социальным интегратором, ибо предполагаются для любого получателя ресурсов со склада, предъявляющего денежный символ, коего складские бухгалтера и не обязаны знать, кроме как того, кто как-то вовлечен в ойкумену хождения данной валюты. Но это значит, что денежная система изначально ограничена задачами и условиями своего целесообразного применения, и генерализованное применение ведет к социальным и хозяйственным аномалиям. Там, где нет задачи расширения, действует либо то, что Григорьев назвал замкнутым рынком (ЗР – местом, где когда-то был финсектор, но потом исчез, и теперь там существует оборот немультиплицируемого объема денежной массы, обслуживающей «реальные» рынки), либо внеденежный дизайн сред – то, что в рамках неокономики именуется воспроизводственным контуром (ВК) и не рассматривается иначе, как идеализированное модельное состояние в текущих исторических условиях (без прояснения подробностей целесообразной работы с ресурсной средой иначе, чем посредством функции Торнквиста).

Таким образом, деньги в ЗР существуют как часть урбосреды, работая преимущественно (если не всегда) на внутренний обмен. Да, нельзя не согласиться с тем, что в ЗР деньги остались от финсектора, который «когда-то там был и исчез»; но, кстати, почему бы не рассмотреть и еще одну ситуацию, когда такие деньги остались от более развитого государства, частью которого некогда была ойкумена данного ЗР? Уж коли, вслед за неокономикой, признавать государство первоисточником распространения денег (их главным эмитентом и правообладателем «в норме») и смотреть на исторические примеры существования ЗР, а также осколки великих империй, где такие ЗР могут возникнуть вследствие герметизации экономической активности (вроде феодализирующихся русских княжеств или итальянских городов-государств), то получается, что замкнутый рынок способен возникнуть вследствие сужения либо фрагментации территории хождения некоторой валюты. То есть речь идет о том, чтобы рассматривать деньги как чистый артефакт управленческой технологии в некоторой его форме, доставшийся с неких, более-менее древних, времен.

Важно помнить, что деньги, будучи ключевым условием углубления РТ в системе капиталистической экономики, есть не просто специализирующий, но ключевой переспециализирующий фактор в коллоидном социальном организме. А поскольку деньги – всегда «дело серьезное», они исключают humor как фактор особой гибкости этого организма (в макросмысле – «карнавальности»), как фактор универсализирующий. Будучи одним из условий творчества, humor также есть фактор действия в условиях соприкосновения и перехода границ, а специализация – действие в их рамках; ее принцип – «делай свое дело и не лезь в чужое». Однако, как сказал один доктор наук, «философ – это тот, кому до всего есть дело». Переспециализация и фейковая специализация в социальных макромасштабах есть, прежде всего, следствие мультипликации денег; будучи рассчитан на бесконечное углубление, этот процесс уткнулся в предел идиотичности своего продолжения, а потому сосредоточился на фейках: массовизации luxury, ложных ценностях и превращении дизайна в стилистику, в игру сексуализируемых поверхностей, замещая реальную творческую пограничность эрзацем эффекта. В конечном итоге весь этот процесс привел в раздуванию и лопанию пузырей и дефициту ликвидности. Ибо деньги предельно четко обозначили границы своей инструментальности торгово-финансовым процессом, жестко отделившись от их же потребительской функции: начиная, наверное, с промышленной революции, инструментальный статус потребительских денег постепенно уменьшался, а начиная с эпохи интегрированных маркетинговых коммуникаций почти полностью сошел на нет. В противном случае в эту эпоху не возникали бы разного рода треш-проекты вроде «распространения финансовой грамотности».

С другой стороны, сама неокономика говорит о том, что именно деньги являются средством преодоления границ экономических систем, и в этом смысле выступают humor-фактором, но на уровне личности: универсализируя социум по видам деятельности, они увеличивают ее специализацию. С учетом того, что говорил Григорьев про благоприятность кластерного пути развития в эпоху встроенности стран в глобальную СРТ, а также про снижение степени РТ в аспекте скорости прохода и эффекта масштаба как о трендах, получается обратная ситуация. Складывается впечатление, что придется говорить о деньгах, которые будут работать в условиях универсализации личности и повышения уровня глобальной специализации социума. Но глобальная специализация социума есть особое управленческое решение – проектный выбор, который компенсирует негатив снижения регионального уровня РТ, сохраняя универсальных специалистов с достойным доходом.

Эта ситуация интересна, и требует отдельного описания.

Аналогичный уравниванию всей природы в моносимволической семантике денег процесс произошел в свое время и в науке XVII века: В.Н.Катасонов (стр. 174 сборника Гайденко – см. выше), говоря о зависимости новоевропейской науки от протестантского мировосприятия, пишет о возникшей необходимости редукции качественного многообразия природы к представлению об однородной материи, обладающей лишь первичными качествами: «принципиальным моментом для новой физики была идея абсолютно пассивной материи. Эта материя не обладает никакой качественно определенной внутренней природой, которая имела бы свой внутренний источник движения. Материя должна была характеризоваться лишь геометрической формой, размерами и непроницаемостью. Это учение было полемически направлено против аристотелевского понимания <природ>, качественной определенности материи, являвшегося краеугольным камнем физики Стагирита и тормозившего математизацию этой науки. Движение и его законы, согласно новой концепции механики, были <вложены> Богом в эту пассивную материю извне. Аристотелевское органическое понимание движения было заменено механическим, основанным на интуиции абсолютно пассивной материи: тела сохраняют состояние прямолинейного равномерного движения, а менять его могут только под воздействием удара». Он говорит о парадигмальном содержании науки, но не о том, что таким средством редукции природы до «абстрактной» материи, воплощенной в реальности, стали деньги. Но поскольку абстрактная материя, понятая как подлинная, не могла быть более чем умозрительной, ее реальное воплощение не могло быть более, чем искусственно-знаковым. Ученые XVII века, занимаясь своими эмпиреями, сознательно или нет, способствовали этому процессу «офинансивания» мира – превращения его в сумму исчислимых и торгуемых ресурсов. Но для начала это кибернетическое многообразие мира, проявляющееся в наблюдаемой активности материи (непроясненное на тот момент, а потому и считавшееся неупорядоченным), нужно было редуцировать на концептуальном уровне, сделав тотально понятным для работы с ним: вытеснив жизнь в поле «всемогущества Бога», но уже как еще одной научной абстракции, вроде классификационного раздела «прочее». При этом, по иронии судьбы, сами аристотелевы «природы» никуда не делись: редуцированная материя теперь стала «материей дела», однако, в силу того, что всякое протестантское самоограничение входящих извне сенсорно-познавательных импульсов было каждый раз свое, по принципу «знаю свое дело и не лезу в чужое», всякий раз и сама такая редукция природы-материи до boreland-материи была не общезначимой, а конкретно-предметной, то есть модельной. Всеобщей же, и при этом предельно абстрактной, boreland-материей, связующей «людей дела» между собой, и тем реализующая абсолютную коммуникативную ценность (ибо прочие коммуникативные ценности жестко подавлялись «организованными» протестантами как неконтролируемые), была искусственно-языковая, редукционно-символическая, материя денег. И к этой коммуникативной точке подключался в языковом смысле более содержательный аппарат математического реферирования мира – констативный по существу, но никак не коммуникативный, где общее обретается в качестве предзадаваемой условности (в модусе «допустим, что…»), а не в результате процесса взаимного согласования и адаптации.

В связи со всем этим возникает вопрос: а действительно ли деньги эпохи капитализма, НТП и промышленной революции были деньгами в том же социальном и функционально-управленческом статусе, что и деньги (большей частью модельно рассматриваемые в исторической ретроспективе) эпохи классических халдуновских империй Древнего Востока? То есть, конечно, в общем смысле, как альтернативное (или, чтобы никого не обидеть – дополнительное) правовому, доминирующее средство управления общественными процессами, это один и тот же управленческий инструмент, продуцируемый государством и обслуживающий торговлю. Однако в халдуновских империях не было ни возникшей на волне спроса промышленной революции (как ее объяснил Григорьев), ни хитроумных богоискательско-богоотрицательских концептуализаций математизированного естествознания, ставших ключевыми факторами получения доходов и прибыли на века. Кроме того, если капитализм, как говорит неокономика, есть результат странного стечения обстоятельств, породивший феномен фирмы как девиацию торговой деятельности, то почему бы не рассмотреть гипотезу о девиантности самой денежной системы, уж коль она возникла в столь искаженных условиях? Сужая этот чрезвычайно широкий вопрос: имелось ли принципиальное различие семантического дизайна денег эпохи халдуновских империй и денег эпохи капитализма? В рамках этого пояснения – вопрос о том, являлись ли «древнеимперские» деньги таким же средством математизирующей редукции мира, и если да, то в какой степени?

Деньги в аспекте аггрегированного представления неокономики об истории их возникновения

Гипотеза неокономики об «архетипическом» возникновении древних денег связана с тем, что купцы происходят именно из управленческой среды государевых людей, особо выделенных для занятия госзакупками и поставками закупленного на «протосклад» (на примере территориальных империй Древнего Востока). Купеческая «жилка» у них возникает, когда они, получив некую сумму на закупки, начинают искать товар по наименьшим ценам (наиболее дешевый рынок), закупают его, а сбереженную денежную разницу кладут себе в карман. Согласно другой неокономической гипотезе, первончальные цены на товары, до того, как сформировался рынок, определяются стихийно, после чего цены динамически выравниваются рынком. Здесь очевиден вопрос об изначально выделяемой «закупщикам» из государственной казны сумме – эквиваленте стартового капитала или первоначального кредита, особенно когда рынка нет и цены на товар неизвестны. Это особенно важно в случае металлодевизных монет, чью историческую реальность в качестве фактора экономического роста античных ойкумен признает неокономика; ею же признается исторически подтвержденное право собственности имперского государства на купеческие деньги, на которые в случае нужды оно это право неизменно предъявляет, используя для изъятия отработанные инструменты. С другой стороны, для случая капитализма в неокономике признается не просто получение купцами-торговцами денег в качестве зарплаты-комиссии, как то считает «экономическая ортодоксия» (15 лекция 1 часть курса «Экономика фирмы»), а именно что прибыли по схеме Д-Т-Д’, используя разного рода ухищрения вроде мультипликаторов, частичного резервирования, двойной бухгалтерии, отказа от «денежных материалов» и свободной эмиссии. Историческим же началом в ее рамках признается постепенное появление в Европе, начиная с XII века, купцов – выходцев из империй Востока, рассматривающих новую ойкумену как поле политической легимтимизации и присвоения располагаемых средств, в которых Европа того времени так нуждалась. Между тем, поскольку это все же были вполне конкретные деньги, логичными были бы стремление и попытка создать способы их чисто внутриторгового преумножения в качестве механизмов такой легитимации – способов «законных приписок», но применяемых в новых условиях. Становление денежной системы в аспекте данной мотивации не было рассмотрено в неокономике, и представляет предмет отдельного прояснения.

Если рассматривать дело таким образом, то, безотносительно к тому, были деньги древности средством математизирующей редукции мира или нет, используя счет-расчет-подсчет, купеческая математизация тех лет этот мир включала в хозяйственный оборот учетом, но не преумножением. К тому же, и в рамках неокономики это отмечается (18 лекция 1 часть курса «Экономика фирмы»), Древний Восток не знал мануфактур – а значит, и обеспечивающих их форм и стандартов научности. Равно как признается, что не знал он и международной торговли промтоварами, для чего также нужны эти формы и стандарты в качестве основы предметно-технологического множества (ПТМ) под масштабно-массовое производство (о роли стандартов для формирования ПТМ см. материал «История европейской техники и неокономика: к пряснению корней фундаментальной и комбинаторной экономик знания»). Между тем, отмеченные ухищрения капиталистической эпохи (список которых далеко не полон) представляют собой особый род деятельности по умножению числа единиц (вернее, «числа нулей возле единицы») моносимволического означающего, которые неизменно и по праву становились «условными единицами» и рассматривались в качестве подлинного торгово-финансового инструментария, обеспечивающего, так сказать, разделение труда под «фьючерсные» задачи (в отличие от протогосударственно-управленческого разделения труда под «непосредственные» задачи). А если так, то завершающим этапом легитимации денег должен был стать шаг их оправдания в качестве фактора общественной пользы и факта своего появления; с другой стороны, более реалистичным основанием для такого оправдания представляется стремление обойти институциональную ловушку государственного статуса денег (и государственного права на них) для стран, где деньги возникли в купеческом ларце либо «из ниоткуда», либо от самого купца. А это возможно лишь в том случае, если образованному объему означающего соответствовал бы некий объем означаемого. Поскольку актуально учтенного или учитываемого в плане массы товаров и услуг нет, возникают новые форматы умножения мира и основания экспансии из ойкумены в новые регионы и сферы: возникает венчурное инвестирование и, вместе с тем, существенно меняется характер страхования (имеется в виду, конечно, страхование сделок). Сюда же относятся инновации и промышленные предприятия. Дабы, условно умножившись, новым означающим соответствовал бы также умножившийся мир.

Все сказанное ничуть не противоречит концепции трудового выражения цены денег, и даже подтверждает ее, поскольку теперь проясняется, благодаря чему именно в своей знаковой природе деньги углубляют разделение труда: они создают и легитимируют новые сферы потенциального потребления, а значит, и новые основния деятельности с единственной целью последних в рамках работы капиталистических финансов: произвести – воспроизвести – расширить воспроизводство, по принципу «деньги к деньгам», рассматриваемому Григорьевым как фундаментальный экономический закон, а не просто как жизненная мудрость. Произведенное с минимальными затратами (кои, прежде всего, трудозатраты) новое должно быть потреблено платежеспособным спросом, и это самое новое в качестве рынка производится в двух ипостасях: в территориальной и категорийной новизне номенклатуры. Что касается первой, то здесь вполне себе действует классический нарратив о планетарной экспансии капитализма в поисках новых рынков сбыта, а что касается второй, то здесь речь должна идти о «новинках», первоначально возникающих в насыщенной товарными продуктами экономической метрополии, распространяемых впоследствии на менее жесткие и конкурентные территориальные рынки «экономических провинций». В этом случае важно понимать, что, с учетом «умножательных» предпосылок, речь идет не только о рынках luxury. А значит, нужно говорить о возможных способах порождения спроса (включая спрос на ложные ценности) не только по той схеме «с верха социальной пирамиды вниз», по какой была запущена хлопковая волна спроса в Англии, давшая начало Промышленной Революции. Иначе говоря, по крайней мере не все те примочки из числа «вещей для здорового быта» в обществе потребления спустились вниз из “luxury”, но стали следствием работы системы «ухищрений» капиталистических финансов, толкаясь и выплескиваясь из них как из рога изобилия. А значит, в отношении данных условий д.б. пересмотрен линейный характер функции потребления Торнквиста, на котором “luxury” появляется лишь на определенном этапе развития соотношений «доход/потребление».

В эту же схему приумноженного и, вместе с тем, редуцированного деньгами, мира должны как-то вписаться и отчуждение знаний от работника в капиталистической системе производства, и вклад купца, заинтересованного в том, чтобы банк обеспечил его деньгам работу, а не только защищенную тезаврацию. И они туда вписываются.

Григорьев

Папанек

проектная деятельность

дизайн

управление

деньги