В 1858 году в Гродно умер Иосель (Осип) Яшунский, и его жена — Ривка Яшунская — осталась одна с детьми, младшему из которых, Вольфу, было всего два года. Оставшись во главе не только семейства, но и, по-видимому, семейного предприятия, Ривка успешно управляла им на протяжении почти сорока лет. С 1890-го года магазин аптечных товаров Р. Яшунской попал в адресный указатель памятной книжки Гродненской губернии. Как я смог понять, «аптечные товары» — это не лекарства, а предметы гигиены, косметика и бытовая химия. Впрочем, мемуары моего дедушки дают дополнительные сведения: «наибольшей популярностью и спросом ... пользовался препарат под названием „любчик“, предназначенный для привораживания влюбленных.» Каков спрос, такое и предложение!

Аптечные дела не мешали Ривке воспитывать детей, а потом и внуков; как пишет Жанна Корманова, её мать — Евгения Яшунская — воспитывалась именно бабушкой Ривкой: «мудрой, хотя и простой женщиной» (Kormanowa Ż. Ludzie i życie. Warszawa: Książka i Wiedza, 1982).

Справочники «Вся Россия» позволяют более детально отследить развитие сети магазинов. В 1895 году в Гродно числятся два магазина Р.Яшунской, а в Цехановце Бельского уезда — магазин, принадлежащий Мордко Иоселевичу Яшунскому, сыну Ривки. В 1897 году гродненские магазины переходят к сыновьям: один к Шлёме, другой к Вольфу. Причём уже в 1900 году владельцем магазина, принадлежавшего Шлёме, значится Гирш Шлёмович Яшунский — сын Шлёмы и внук Ривки. Магазин в Цехановце исчезает из справочников к 1902 году, а вот оба магазина в Гродно успешно существовали вплоть до начала Первой мировой войны.

Достоверно неизвестно, пытались ли Яшунские — Вольф (дядя) и Гирш (племянник) перевести свои магазины аптекарских товаров в, вероятно, более престижную категорию «аптеки», но в 1914 году Гирш стал владельцем аптеки в местечке Индура неподалёку от Гродно: правда, управлял ею аптекарский помощник Иосем. Именно необходимость в дипломированных специалистах была, по-видимому, главным препятствием к переходу в категорию аптеки. Похоже, однако, что у Гирша был план: его женой становится выпускница Сувалкской гимназии Хана Гиршевна Левинсон, которая в 1905 году в Гродненской гимназии сдаёт экзамен на звание аптекарской ученицы. Начинается долгое восхождение по фармацевтической карьерной лестнице. После трёх лет практики в аптеке Стачунского в Гродно Хана в 1909 году получает в Харьковском университете звание аптекарского помощника. Затем с июня 1911 года по июнь 1914 года снова трёхлетняя практика, на этот раз в Фарной аптеке Гродно (сейчас в этой старейшей аптеке Гродно открыт музей).

Летом 1914 года привычный мир пошатнулся. Меньше чем через три года Империя исчезнет, но до этого ещё есть время. В сентябре 1914 года Хана продолжает свою практику аптекарского помощника, неожиданным образом — в Петрограде. Почему, для чего и как была организована эта «столичная» практика — для меня загадка, но почему-то Хана Яшунская осенью 1914 года работала аптекарским помощником в аптеке на углу Загородного проспекта и Подольской улицы.

Возможное объяснение кроется в родственных связях, хотя оно явно не исчерпывающее. Тем не менее, не исключено, что свою роль в выборе места прохождения практики сыграло то, что в получасе ходьбы от этой аптеки на набережной Екатерининского канала проживал выпускник Санкт-Петербургского Императорского университета, литератор Иосиф Яшунский — сын гродненского купца второй гильдии Вольфа Яшунского и двоюродный брат Гирша Яшунского.

Нельзя с уверенностью сказать, что именно Иосиф Яшунский был причиной для краткого пребывания Ханы в Петрограде, но достоверно известно, что в 1915 году из Гродно в Петроград переехала жена Вольфа Яшунского (мать Иосифа Яшунского). Линия фронта подходила к Гродно и приказом коменданта оттуда были эвакуированы все женщины и дети (Хаеш А. Малоизвестные еврейские документы времен Первой мировой войны // Альманах «Еврейская старина». 2014. № 2 (81). berkovich-zametki.com). При этом всем торговцам, ремесленникам и мастеровым надлежало оставаться в городе.

Есть основания полагать, что Вольф Яшунский никуда не выезжал из Гродно после того, как осенью 1915 года в город вошли части Кайзеровской армии. О местонахождении Гирша Яшунского ничего неизвестно вплоть до 1920-го года: документально подтверждено, что в декабре он «служил в советской аптеке № 8 /Сретенской/» в Москве.

О перемещениях его жены Ханы известно больше: в январе 1915 года она побывала в Гродно, после чего, вероятно, выехала в Москву, где в Университете начала обучение на провизора. В 1916 году она неудачно попыталась сдать экзамен. Зимой 1917 года со второй попытки ей это всё-таки удаётся: несмотря на не слишком успешный ответ по физике, медицинский факультет счёл её достойной искомой степени. И вовремя — в стране всё начинает стремительно меняться: из удостоверения об успешной сдаче экзаменов, выданного в мае 1917 года, уже вычеркнуто слово «императорский» в названии университета. Ещё немного и все социальные лифты сначала встанут, а затем поедут вспять.

Помимо того, что мяукающие котята на самом деле просят «кланица» маме, мы узнаём из письма, что Полина Иосифовна в ноябре 1923 года предприняла путешествие из Москвы в Берлин через Ригу. Путь этот, насколько я могу судить, был достаточно обычным маршрутом между Советской Россией и «заграницей», но вот обстоятельства этого путешествия представляются достаточно необычными. Во-первых, само по себе такое путешествие для советского гражданина было чем-то подозрительным. Во-вторых, поскольку в январе 1924 года у Полины Иосифовны родился третий ребёнок (мой дедушка), она совершила его, по-видимому, на седьмом месяце беременности.

Хотя путешествие произошло ещё до рождения дедушки, он что-то о нём всё-таки знал, и рассказывал мне, что Полина Иосифовна поехала в Берлин на лечение. Эта версия казалась мне несколько подозрительной, потому что, как мне представлялось, жёны советских служащих среднего звена не так уж часто выезжали на лечение заграницу. Однако более правдоподобное объяснение нашлось в итоге в личном деле младшего брата Полины Иосифовны — Моисея (или Михаила в русском варианте) Гаркави.

Это личное дело, хранящееся в ЦГАМ, оказалось объединённым с личным делом ещё одного Моисея Иосифовича Гаркави — полного тёзки младшего брата Полины Иосифовны, учившегося по странному стечению обстоятельств в том же вузе примерно в то же время. Однако довольно быстро удалось выделить страницы дела, имеющие непосредственное отношение к интересующим меня людям. Анкета Михаила Гаркави пролила свет на некоторые детали семейной истории Гаркави, неизвестные мне до этого: наконец я узнал, что отец Полины Иосифовны работал страховым агентом, а ее мать, начиная с некоторого момента, жила в Петербурге вместе с семьёй своей старшей дочери — Сары-Соры (Оли).

Однако самым важным для объяснения берлинского вояжа Полины Иосифовны были две справки, прилагавшиеся к делу Михаила Гаркави. Дважды, в 1922 и 1923 году он запрашивал у руководства Института народного хозяйства, где он учился, подтверждение того, что не имеется препятствий к его временному отъезду заграницу, в Берлин. Во втором заявлении (от 1923 года) прямо говорится, что причина поездки — тяжёлая болезнь матери.

Итак, Полина Иосифовна выехала в Берлин по вполне медицинским причинам, но касались они не её лично. Эти же обстоятельства подтверждаются ещё одним источником: после долгих поисков мне удалось заполучить мемуары Бенцеля Абрамовича Каца — мужа старшей сестры Полины Иосифовны, с которой как раз жила мать. Перевод с иврита был не самой простой задачей, но теперь мы можем узнать, что:

…в конце 1923 года моя тёща заболела и мне потребовалось две сиделки.

К сожалению, мемуары Каца в основном посвящены общественно значимым событиям, поэтому сведения про семью в них встречаются лишь небольшими вкраплениями.

Однако, путешествие Полины Иосифовны в Берлин породило ещё один исторический документ, на который за сто лет никто не решился поднять руку: старшая дочь Полины Иосифовны, Ася, тоже писала ей в Берлин о том, что происходило дома. Это письмо ценно не столько какими-то новыми сведениями, которые из него можно почерпнуть, сколько тем, что в нём «встречается» множество «исторических персонажей», взаимодействие которых можно было предполагать, но нечем было до этого подтвердить.

Москва 29.11.23
Милая и дорогая мамочка!

Сегодня получили твое письмо. Дома у нас обстоит благополучно. Юра утром с Грушей гуляют, а после обеда играют вместе в прятки. Сегодня у нас была тетя Люба и читала твое письмо и сказала что его нужно послать в Петербург и что-бы они потом прислали его назад. Я еще пока не знаю будем мы его посылать или нет потому что папа не пришел еще со службы. В библиотеке мы с Соней организовали небольшой кружок и готовим одну пьесу "Пчелку" уже к рождеству. Приходится почти каждый день уходить на репетиции. Вчера я так устала что прямо ужас. Прежде всего придя из школы стала повторять урок по музыке.

После обеда пришла учительница музыки. В то время когда она стала уходить пришла тетя Феля с Ильюшей и сказала что у Ани уже неделю тому назад родился мальчик. Юра с Ильюшей стали играть, а я пошла на репетицию. Пришла в 9 часов и стала готовить уроки. Я так устала что только немного посидела и сразу же пошла спать. В классе мы устраиваем Ленинский уголок. И у которого класса он будет лучше то тот класс получит знамя. Есть не знаю почему мне совсем не хочется. Мы уже одели шубы. Очень холодно и снег немного лежит на улицах.

Пока досвидания. Приезжай скорей.
Привет всем.
Целую крепко, крепко
Ася

Юра — это, конечно, автор письма, приведённого выше. Груша — его няня, которая потом была няней и у моего дедушки. Тётя Люба — это Любовь Львовна, мать конферансье Михаила Гаркави, благодаря которой, вероятно, Яшунские поселились на Знаменке. Она предложила переслать письмо в Петербург (удивительно, что она не называет его Петроградом), потому что именно там в 1923 году живёт ещё один брат Полины Иосифовны — Гершон Гаркави со своей семьёй. К сожалению, про Соню, которая участвовала в постановке «Пчелки», я ничего не знаю, а вот Феля — это, конечно, Фелиция Яшунская, о которой я писал ранее. Правда, кто такой Ильюша, которого она привела с собой, я совсем не представляю — это новая загадка, а вот Аня — это старшая сестра Фелиции, в замужестве Фукс, а мальчик, который у неё родился — это Лёва Фукс, его год рождения как раз 1923-й.

Немного удивительно, что Ленинский уголок начали готовить уже осенью 1923-го года, но, с другой стороны, и первый в мире памятник Ленину (в Ногинске) был установлен ещё до его смерти. До холодного января 1924-го года оставалось совсем немного.

Сам он в своей автобиографии описывает свою карьерную траекторию после 1917 года так:

После Октябрьской революции вступил в Главод (Глав. Упр. Водного Транспорта), где занимал впоследствии должность Начальника части Снабжения; по слиянии Главода с Наркомпуть в 1919-20 году я перешел на службу в ХМУ (Хозяйств.-Матер. Управл. НКПС) в качестве Уполномоченнаго по снабжению деревянного судостроения.

На самом деле уже найденные мной документы говорят о том, что в Главоде Генрих Соломонович работал только с 1920 года. До этого, вероятно, он успел поработать на разных работах, в частности, в начале 1919 года, по-видимому, был бухгалтером, а в середине 1919 года, возможно, успел побывать секретарём домового комитета. Сведения о работе в Главоде и переходе в ХМУ подтверждаются документами из архива НКПС, а вот о дальнейших подробностях работы в структурах наркомата можно узнать практически только из автобиографии.

После ликвидации ХМУ я перешел на службу в ЦУРЕК (Центр. Упр. Речного Транспорта) и был назначен Уполномоченным Мологосудостроя (Управл. судостроительных работ Мологскаго района), в каковой должности я оставался до конца 1922 года, после чего предприятие это ликвидировалось.

Косвенным источником, подтверждающим эти события, оказалась поэтическая тетрадь Генриха Соломоновича. В ней присутствует написанное 2 января 1923 года в городе Череповце Вологодской губернии стихотворение про гостиницу «Россия», по-видимому, написанное «по горячим следам».

В нём на трёх страницах представлены зарисовки из быта постояльцев гостиницы, преимущественно связанные с вопросами пропитания. Вопросы эти, по-видимому, стояли чрезвычайно остро. В комментарии после стихотворения Генрих Соломонович приписал:

Будучи в командировке, я в этой гостинице «Россия» прожил 3 недели. С продовольствием дело было плохо. Хлеба давали 300 гр. в день. В столовой давали лишь один суп, без всякого навара.

По-видимому, в командировке в Череповце Генрих Соломонович был именно в качестве уполномоченного Мологосудостроя, о чём свидетельствует его автобиография. Далее Генрих Соломонович пишет:

Два месяца я был занят ликвидацией Московской Конторы Мологосудстроя, а затем с 1 Мая 1923 года я поступил в Правление Богородско-Щелковскаго Треста, сначала на должность довереннаго, а в Августе м-це утвержден в должности Помощника Заведующего п/Отделом Оптовой Продажи, каковой пост занимаю и поныне.

Заявление о приёме на работу в Богордско-Щёлковский трест датировано 18 февраля 1923 года, резолюции о принятии на работу датированы концом апреля, с 1 мая Генрих Соломонович действительно уже работал в тресте, и буквально сразу же отправился в командировку в Нижний Новгород — организовывать представительство треста на готовящейся Нижегородской Ярмарке 1923 года.

Ежегодная Нижегородская Ярмарка, прерванная революцией и гражданской войной, была возобновлена в 1922 году, но только на второй год достигла масштабов всесоюзного события, став нэповской предтечей будущих всесоюзных выставок.

Ярмарка в Нижнем Новгороде продолжалась с 1 августа по 15 сентября 1923 года, и Генрих Соломонович, по-видимому, проработал там в качестве уполномоченного треста всё это время, а также участвовал в подготовке, которая началась с мая 1923 года. Из документальных свидетельств этого периода мне наиболее «симпатична» служебная записка авторства Генриха Соломоновича от 9 августа 1923 года.

В качестве «старшего» по представительству треста на Ярмарке, он ходатайствует перед начальством о вознаграждении наиболее ответственных работников:

Не говоря о том, что постоянные оклады т.т.Герасимова и Грачева, получаемые ими в Москве не соответствуют той ответственной работе, которую упомянутые товарищи несут здесь на Ярмарке (первый занимает должность бухгалтера вместо обычной должности старшего счетовода; второй занимает должность кассира вместо артельщика) я должен констатировать, что в то время, как все остальные сотрудники по окончании рабочего дня пользуются отдыхом, т.т. Герасимов и Грачев почти ежедневно сидят поздно ночью, чтобы привести в порядок все записи по операциям минувшего дня.

Ввиду всего вышеизложенного прошу Вашего разрешения о повышении т.т. Герасимову и Грачеву разряда ставки на время Нижегородской Ярмарки на 3 ступени.

Судя по резолюции на служебной записке, она возымела действие: оклады на время проведения Ярмарки действительно повысили, хотя и на две, а не на три ступени. По-видимому, в 1923 году руководители треста были вполне склонны использовать формулу «от каждого по способностям, каждому — по труду» в качестве практического руководства к действиям.

Интернет знает Фелицию Иосифовну в очень разных, хотя и связанных между собой ипостасях. Её работа в шинной промышленности оставила разнообразные следы, которые можно обнаружить и поныне: она автор словарей по химии, а также научно-популярных произведений («Повесть о каучуке»), она же — доктор экономических наук, эксперт журнала «Химия и жизнь», а также участница Первого женского автопробега в 1936 г. имени Сталинской конституции. В перепечатываемых «по кругу» биографиях Фелиции Иосифовны без указания конкретных источников фигурирует окончание ею экономического факультета МГУ в 1924 году. При этом в библиографических карточках составленных ею ещё в 1930-х годах словарей она записана как кандидат технических наук. Случайно найденные мной в архивах (ЦГАМ ф.Р-1609 оп.7 д.2193) документы об учёбе Фелиции Иосифовны в Университете частично объясняют это небольшое противоречие, и показывают, что упоминаемое в биографиях «окончание» было весьма драматичным.

Летом 1923 года Фелиция училась на экономическом отделении факультета общественных наук Первого Московского Университета и работала в учительницей на Красково-Малаховской опытно-показательной станции Наркомпросса (экспериментальной школе). Воспользовавшись каникулами в университете и отпуском на работе, Фелиция решила съездить повидаться с семьёй: поездки за границу в 1923 году были делом непростым, но всё ещё возможным. На работе ей выдали справку о том, что «против проведения ею следующего ей на общих основаниях отпуска с 1 июля по 1 сентября 1923 года за границей в вольном городе Данциге Президиум Красково-Малаховской Опытно-Показательной Станции наркомпросса ничего не имеет». Получив на общих основаниях заграничный паспорт, Фелиция отправилась в Данциг, где встретилась со своей семьёй. По её словам, родители предлагали ей остаться, но она отказалась, поскольку лучше «жить на оклад, но зато не дышать отравленной атмосферой угарно-шовинистического буржуазного строя Польши». К возвращению, однако, обнаружились препятствия. Согласно справке от латвийского консульства в Данциге, Фелиция не могла получить транзитную визу Латвии, не имея въездной визы СССР (c точки зрения современных законов это довольно странно, но как обстояло дело в 1923 году, я точно не знаю). Поскольку Советский Союз не имел в Данциге консульства, паспорт пришлось переслать в Берлин, из-за чего отъезд из Данцига задержался. В Москву Фелиция вернулась 10 сентября 1923 года — в разгар сессии, которую она должна была сдавать.

В результате опоздания к началу сессии Фелиции не удалось сдать все зачёты, а точнее она не успела сдать один из обязательных зачётов. Если верить версии, которую она излагает сама, её практически «подставили»:

...я лишь 10 сентября приехала в Москву, и в оставшееся мне до окончания срока экзаменационной сессии 10 дней — с 10/IX по 20/IX — сдала 6 зачетов и просто технических, в ,,погоне'' и ,,ловле'' за профессорами, не успела сдать последнего зачета. И то только потому, что профессор Новицкий обнадежил принять этот последний зачет 21 числа, а между тем все зачетные карточки проставленные в числах с 21 по 27 сентября по постановлению Деканата канцелярией были сочтены за недействительные, и, таким образом, последний зачет я сдала лишь 28 числа — и тем самым очутилась механически исключенной из Университета.

Из-за возникшей академической неуспеваемости, Фелицию отчислили из Университета. Она пыталась отменить это решение — в своей апелляции (которая, собственно, и хранится в архиве), она помимо описанных выше обстоятельств неполучения зачёта, приводит также следующие соображения:

Предполагаю, что ,,академическая неуспешность'' была лишь поводом, и явно несостоятельным поводом, и что не она привела к исключению меня из Университета, а другая причина: мое социальное происхождение. Но и причина в данном случае не выдерживает критики. Правда, отец мой мелкий фабрикант, но я уже 4 года (с 1920) живу совершенно отдельно от родителей (они в Лодзи, а я в Москве, они польские подданные, я гражданка С.С.С.Р.) и никакой материальной поддержкой с их стороны не пользуюсь.

Все эти аргументы не возымели действия: поверх «шапки» заявления студентки Яшунской синим карандашом выведена резолюция, оставляющая в силе её исключение как «политически и социально чуждого элемента».

Так что экономическое образование Фелиции Иосифовны осталось неоконченным. По-видимому, затем она перепоступила в другой вуз, получила образование химика-технолога и защитила кандидатскую диссертацию по техническим наукам. Неоконченное экономическое образование, вероятно, пригодилось ей, когда она защищала докторскую диссертацию по экономическим наукам.

Думаю, что обучение Фелиции на химика-технолога повлияло на будущую профессию её двоюродной сестры Анны Генриховны (старшей сестры моего дедушки) — она тоже выбрала эту специальность. Фелиция Иосифовна и Анна Генриховна вместе состояли в туристической и экскурсионной секциях Московского дома учёных. Машинописные отчёты об их путешествиях с пометкой «Фелициздат» на титульном листе до сих пор хранятся у нас. Эти отчёты написаны живым языком и их автор, Фелиция Иосифовна, предстаёт в них человеком увлечённым, но при этом достаточно трезво оценивающим обстоятельства, способным критически мыслить, и совершенно чуждым фанатизма. Мне кажется, что именно это показалось руководству Университета в 1923 году «политически и социально чуждым».

И чтобы как-то прояснить эту часть семейного древа, я начал пробивать по различным поисковикам и спискам комбинации «Генрихович Яшунский» и «Генриховна Яшунская». Конечно, мне попалось множество документов с упоминаниями детей моего прадеда — Анны Генриховны, Иосифа Генриховича и Владимира Генриховича, но вот, наконец, на сайте «Память народа» (pamyat-naroda.ru) мне явно улыбнулась удача.

В информации о награждении Яшунского Эммануила Генриховича медалью «За оборону Ленинграда» дата и место рождения награждаемого — 28 марта 1903 года в г. Гродно, — говорили о том, что я «попал в яблочко»: Гирш Шлёмов Яшунский проживал в 1903 году в Гродно и по возрасту уже, скорее всего, обзавёлся семьёй, а мой прадед точно ещё не женился.

Правда, найти другие упоминания Эммануила Генриховича оказалось непросто. Не считая нескольких патентов в области электротехники, единственное, что мне удалось обнаружить — это фрагмент из воспоминаний М.В.Инюшина «По Великому плану» (Новый мир. 1960. №4. С.167–209), посвящённый работам на Свирьстрое.

Почти все молодые инженеры Свирьстроя, энтузиасты зимней укладки бетона и участники других работ, создавших Свирьстрою славу передовой стройки, впоследствии стали крупными руководителями. Так, Г.И.Строков — начальник строительства Кременчугской ГЭС, Д.М.Юринов строил Горьковскую гидроэлектростанцию, а сейчас заместитель начальника главка, С. А. Левшин — главный инженер строительства Каунасской ГЭС, В.А.Нейман и К.Я.Бородин — управляющие трестами, Е.Г.Вайнруб — начальник Алма-Атагэсстроя, Э.Г.Яшунский — главный инженер завода «Электрощит».

Кроме Э.Г.Яшунского в интернете нашлось ещё несколько упоминаний Р.Г.Яшунского. На этот раз подтверждение правильности догадок я нашёл в записях своих разговоров с дедушкой — в какой-то момент он упоминал, что у него есть двоюродный брат Роман: таким образом по крайней мере двух сыновей Гирша я смог обнаружить. Этой информации оказалось достаточно для того, чтобы обнаружить потомков Гирша Яшунского и связаться с ними: они подтвердили мои догадки — действительно, Эммануил и Роман были сыновьями Генриха Яшунского, который владел до революции аптекой в Гродно. Дополнительно я узнал, что у них ещё была сестра Бетси, но больше ничего мне сообщить не смогли. Всё это произошло летом 2020 года, когда самоизоляция чуть ослабла, но архивы пока не открылись, и поскольку никаких других источников информации не намечалось, я временно оставил эту ветвь поисков.

Однако, очень скоро она возникла снова сама собой, и довольно неожиданным образом. В конце августа я смог попасть в ГА РФ. Среди заказанных мною дел было, в частности, «ф. Р3917 оп.3 д. 1562 Ящунский Соломон Генрих.», но на руки мне его не выдали. Просматривая мои требования, сотрудница архива сказала, что это дело хранится в Ялуторовске. «Вы напишите туда, они Вам его пришлют», — добавила она. Скорее повинуясь привычке доводить дела до конца, нежели рассчитывая на какие-то интересные сведения, я обратился по электронной почте в Ялуторовское хранилище. И вот, некоторое время спустя я получил по электронной почте сканы страниц этого дела.

В основном оно состояло из относительно бессодержательной переписки между ВЦИК и ГПУ по поводу ареста Яшунского С.Г., но одна из страничек содержала заявление, послужившее поводом для переписки, и уже из его «шапки» было понятно, что это дело имеет отношение к реконструируемой мной истории семьи Яшунских.

ТОВАРИЩУ ЕНУКИДЗЕ
                                 Генриха Соломоновича
                                 ЯШУНСКОГО, живущего по
                                 Старой Басманной ул.д.№4
                                 кв. № 9.

Автором заявления был Генрих Соломонович, ранее Гирш Шлёмов Яшунский, а касалось оно его сына. К заявлению была приложена сопроводительная записка на имя Енукидзе с автографом Гирша.

Суть дела напоминала эпитафию с Дикого Запада — «hanged by mistake», но, к счастью, не в таком жёстком варианте. Согласно заявлению Генриха Соломоновича:

       В ночь на 29-е Июня с/г. был арестован мой сын, студент Мос-
 ковского Технического училища, Соломон Генрихович ЯШУНСКИЙ, 19 лет
 по ордеру Г.П.У. за № 847, выписанному на имя С.В. ЯШУНСКОГО арест
 состоялся, несомненно, по ошибке, т.к. инициалы сына моего "С.Г."
 / Соломон Генрихович/, а не "С.В." и он 19-ти летний мальчик лишь
 год тому назад кончив курс гимназии ни в каких политических органи
 зациях не причастен и никакой политической деятельности не занимал.

Как видно из даты на документах, речь идёт о событиях 1922-го года, а значит девятнадцатилетний мальчик родился в 1903 году. Зная, что Эммануил Генрихович родился в 1903 году, и братьев-близнецов не имел, остаётся предположить, что Соломон из заявления тождественен Эммануилу. Эта смена имени, хоть и выглядит странной, но не так неожиданна, если вспомнить, что за несколько лет до этого Гирш Шлёмов стал Генрихом Соломоновичем.

ГПУ не то, чтобы совсем арестовывало всех без разбора, но, по-видимому, решило «не пропадать же добру», и использовало случайный арест для шантажа и вербовки, поставив Соломону Генриховичу условием освобождения работу осведомителем. Согласившись под давлением, он хотел было потом пойти на попятную, но отказ от общения с ГПУ обернулся повесткой и новым арестом.

    До момента получения указанной повестки сын мой никаких под-
 робностей не сообщал, но нравственное состояние его было крайне
 угнетенное: мы, родители, его ясно видели, что переживает он боль-
 шую душевную драму, которую мы об"ясняли нервным потрясением его,
 в связи с неожиданным арестом. Вызов сына РЕШЕТОВЫМ заставил 
 его открыть нам причины тех мучительных переживаний, под гнетом ко-
 торых он жил в течении месяца.

Заявление во ВЦИК было написано в момент, когда Соломон Генрихович уже находился в тюрьме ГПУ, а личное обращение к Енукидзе, как видно из сопроводительной записки, должно было служить усилению эффекта от заявления, поданного обычным порядком. Генрих Соломонович апеллировал к сыновним чувствам товарища Енукидзе.

    Сейчас меня интересует судьба моего сына. И если Вы вспом
 ните Ваше положение сына Вашей матери, то Вы должны понять весь
 ужас, который переживает мать моего сына, не имеющей никакой
 реальной возможности что нибудь сделать для него.

Не знаю, возымел ли действие этот абзац, восторжествовал ли здравый смысл, или просто повезло, но телефонограмма из ГПУ во ВЦИК от 28 сентября 1922 года сообщала, что «Яшунский Соломон Генрихович согласно постановления ГПУ от 11 сентября 1922 года из под стражи освобождается с прекращением его дела.»

Вся эта история с арестом была подтверждена внуком Эммануила Генриховича: оказалось, что он вспомнил этот эпизод буквально в тот же день, когда я получил дело из архива. Более того, он сообщил мне, что именно из-за этого ареста его дед сменил имя с Соломона на Эммануила: чтобы больше ни с кем не путали.

После обнаружения факта проживания сразу двух сестёр Гаркави в доме Мазинга на Малом Знаменском переулке, я стал искать другую информацию о Гаркави в Москве. Фамилия эта гораздо более распространённая, нежели Яшунские, и хотя не исключено, что все Гаркави в действительности родственники, наличие большого количества людей с такой фамилией и неустановленной степенью родства не слишком облегчало мне поиски.

Одной из моих отправных точек был следующий фрагмент из дедушкиных мемуаров:

Её [Полины Иосифовны] двоюродный брат Михаил Гаркави уже в молодости, как рассказывала мама, слыл местным остряком, а в последствии стал одним из популярных эстрадных конферансье. Он был очень толстым и богатым и снисходительно относился к родственникам, особенно когда женился на знаменитой Лидии Руслановой.

Таким образом, факт родства с Михаилом Гаркави был подтвержден хотя бы письменно зафиксированными семейными преданиями. Дополнительным подтверждением этого мне ещё казалась одна из неподписанных фотографий из семейного архива.

Трёх человек в верхнем ряду идентифицировать было достаточно легко: это Полина Иосифовна, Генрих Соломонович и их сын, в будущем — мой дедушка, Владимир Яшунский. Судя по его возрасту на фотографии можно сказать, что она сделана в начале 1930-х годов: он родился в 1924-м. Тучного мужчину на переднем плане я долгое время принимал как раз за Михаила Гаркави, упомянутого в дедушкиных мемуарах.

Это моё заблуждение держалось достаточное время, но в конце концов, сравнивая эту фотографию с другими достаточно точно датированными фотографиями Михаила Гаркави, я был вынужден признать, что на фото — не он. В 1930-х Михаил Гаркави, который с самого детства не отличался худобой, всё-таки выглядел довольно подтянуто. А вот фотографии из 1950-х и 1960-х гораздо больше напоминали человека с групповой фотографии.

Вывод напрашивался сам собой (и он в итоге косвенно подтвердился множеством сторонних источников): на групповой фотографии в центре сидят родители Михаила Гаркави: Наум Борисович (Беркович) Гаркави и его жена — Любовь (Ривка-Блюма) Львовна (Лейбовна), урожденная Берхин.

К сожалению, этот вывод был неверным. Во-первых в фондах РГАЭ есть личное дело Наума Борисовича, и его изображение там не совпадает с групповой фотографией. Во-вторых, у родственников в Тель-Авиве есть эта же групповая фотография с подписью, и из подписи вытекает, что в центре фотографии сидит Гершон Гаркави — брат Полины Иосифовны. Женщину рядом идентифицировать не удается, но это точно не Любовь Львовна, поскольку ее фотография из конца 1920-х годов нашлась в личных архивах Михаила Гаркави в РГАЛИ. Любови Львовне не было и 60 лет, когда она в 1933 году скоропостижно скончалась от сердечного приступа. Таким образом, всех трех женщин справа на фотографии еще предстоит идентифицировать. Скорее всего, они тоже из семьи Гаркави.

Их имена и переезд в Москву задокументированы в различных биографиях Михаила Гаркави, хотя точные мотивы и детали организации переезда в Москву нигде не упоминаются. Может показаться, что в этом не было ничего необычного, но они переехали из Бобруйска в Москву в 1902 году, а в это время действовала «черта оседлости» и просто так переехать в Москву евреи не могли. Однако, каким-то чудесным образом у Наума Борисовича была бессрочно действующая паспортная книжка, выданная Санкт-Петербургским градоначальником 30 октября 1891 года (ЦГАМ ф.418, оп.72, д.199).

Евреи с врачебными и фармакологическими специальностями обладали бóльшей свободой перемещений.

Причиной выбора именно Москвы могло послужить то, что экзамен на степень провизора Наум Беркович Гаркави в 1886 году сдавал в Московском университете (ЦГАМ ф.418, оп.54, д.543). Так или иначе, Гаркави поселились в Москве, и не где-нибудь, а на Знаменке. В справочниках «Вся Москва» с 1904 года они числятся сначала в доме Фетисова (№ 13), а затем (с 1912 года) — в доме 9 по Знаменке. Прямо в квартире располагался зубоврачебный кабинет Любови Львовны, что также отражено в справочниках «Вся Москва».

А ещё, по-видимому, квартира на Знаменке время от времени служила перевалочным пунктом для различных родственников, которые приезжали покорять столицу. И хотя следы этой организационно-вспомогательной деятельности, которые мне удалось обнаружить, касаются родственников по линии Гаркави, у меня есть все основания полагать, что главным организатором всевозможных «комбинаций» выступала именно Любовь Львовна (урожденная Берхин). Следы её кипучей деятельности остались в архивах: так, например, примечательна история поступления в Московский университет её сына, Михаила Гаркави, в 1915 году. Для евреев существовали квоты на поступление в университеты, однако во время Первой мировой войны для детей и иждивенцев служащих в действующей армии появляются льготы. Для Михаила Гаркави организуется хитрая схема (ЦГАМ ф.418, оп.329, д.606): его отец, Наум Борисович, получает справку о нетрудоспособности, а из Смоленской губернии сестра Любови Львовны присылает справки о том, что Михаил Гаркави находится на иждивении её мужа — Лейбы Мовшевича Залкинда, земского врача, призванного в 1914 году в действующую армию. Настойчивые просьбы рассмотреть дело Гаркави и принять в льготном порядке приводят к успеху: Михаил Гаркави в 1915 году поступает на медицинский факультет Московского университета. Правда, как мы теперь знаем, он предпочёл театр, но это уже другая история.

Полного списка тех, кому «тётя Люба» (Любовь Львовна) помогла обустроиться в Москве, конечно, нет, но какие-то отголоски позволяют частично реконструировать картину. Так, например, в 1908 году в Москве появляется помощник присяжного поверенного Иосель Беркович (он же Осип Борисович) Гаркави — младший брат Наума Борисовича. И, конечно, он селится на Знаменке в доме номер 13. Он продолжит жить там же, но уже в другой квартире (по-видимому, во флигеле с номером 13б), когда Любовь Львовна с семьёй и своим зубоврачебным кабинетом переедет в дом 9. К 1917 году он будет юрисконсультом сразу в нескольких общественных организациях.

В 1916 году в квартире на Знаменке 9 появляется Розалия Львовна Гаркави, история которой тоже попала в архив (ЦГАМ ф.363, оп.4, д.6746). Она училась на Высших Женских Курсах в Киеве, была эвакуирована в Саратов, но вынуждена была уехать оттуда из-за недостатка средств. В прошении о переводе её на Московские Высшие Женские Курсы она пишет:

Содействием родных мне предоставлена работа при конторе, могущая обеспечить мое существование в Москве и дать возможность продолжать образование при Московских Высших Женских Курсах. В случае же незачисления меня слушательницей я лишусь и того, и другого, так как прав на жительство не имею.

На обороте прошения — список приложенных документов и адрес проживания: Знаменка, д.9, кв.10. Эта история тоже со счастливым концом: как иждивенка своего двоюродного брата, служащего в действующей армии, Розалия Львовна обошла еврейские квоты и была зачислена на Курсы. Помимо счастливого конца и адреса на Знаменке в этой истории примечательны ещё два обстоятельства. Во-первых, контора, куда пристроили Розалию Львовну, была на самом деле аптекой Б.Б.Гецова на станции Хлебниково Савёловской железной дороги. По-видимому, это следствие очень широких связей Гаркави в аптечном бизнесе, о которых я уже писал раньше. А во-вторых, в документах приводится полное имя отца Розалии Львовны — Лев Вениаминович Гаркави. Почему это важно, станет понятно чуть позже.

По-видимому, так же, как Осип Борисович чуть раньше и Розалия Львовна чуть позже, в 1915 году в Москве на Знаменке оказались и сёстры Гаркави — Поля и Оля со своими семьями. Подробности мне опять-таки неизвестны, но есть надежда, что они где-то зафиксированы: муж Сары-Соры (Оли) Гаркави — Бен Цион Кац — оставил после себя воспоминания, до которых я ещё надеюсь добраться. Вряд ли две молодых семьи поселились прямо в квартире Любови Львовны, но для них нашлось место неподалёку: как раз в 1915 году был построен дом 10 по Малому Знаменскому переулку — тот самый дом Мазинга, в котором Яшунские будут жить до 1968 года.

Примечательно, что у Полины Иосифовны и Любови Львовны помимо родственных связей были и иные основания для взаимной симпатии: 5 декабря 1907 года и 10 мая 1908 года в квартире Любови Львовны проходили обыски (ГА РФ ф.63, оп.27, д.2815) по подозрению в связях с РСДРП, правда, оба — безрезультатно. Это даёт основания полагать, что Любовь Львовна была как минимум социалистических убеждений, и рада была помочь бывшим активистам Бунда, перебравшимся в Москву.

Оценить из XXI-го века силу и важность родственных связей в начале века XX-го, конечно, очень сложно. Но, по-видимому, они были гораздо важнее, чем сейчас: простое сопоставление отчеств показывает, что в дедушкиных мемуарах, которые я цитировал выше присутствует явная ошибка: Михаил Гаркави не мог быть двоюродным братом Полины Иосифовны просто потому, что Наум Борисович и Иосель Гершонович Гаркави явно не были родными братьями. Так кем же они друг другу приходились, и кем приходилась им, например, Розалия Львовна, которая тоже получила поддержку как родственница?

Для составления генеалогического древа Гаркави имеется мощнейшее основание в виде ревизских сказок 1858 года, проиндексированных на jewishgen.org. В этот момент большинство Гаркави компактно проживали в Новогрудке и окрестностях, и, по счастливой случайности, видимо, никакие части этой переписи не были утеряны. При этом за вторую половину XIX-го века в архивах (и индексах jewishgen.org) остались лишь отрывочные сведения о рождениях, браках и смертях, которые приходится совмещать с массивом данных из ревизских сказок опять-таки как кусочки паззла. Спасают отчества и даты рождения.

Кроме этих сведений, мне повезло найти в документах (ЦГАМ ф.418, оп.71, д.127) сестры Наума Борисовича, Любови Берковны Гаркави, выписку из посемейного списка, в которой перечислены все дети Берко (Бориса) Мовшевича Гаркави. Сведения из этого списка, к счастью, подтверждали мои несколько зыбкие построения, основанные на ревизских сказках и догадках. В результате соединения всех доступных мне сведений, я мог достаточно уверенно утверждать, что Михаил Гаркави был не двоюродным, а троюродным братом Полины Иосифовны, а Любовь Львовна соответственно была ей двоюродной тётей, причём даже не родной.

А что же с Розалией Львовной? Удивительно, но знание отчества (и примерного возраста) её отца, Льва Вениаминовича, позволило практически однозначно вписать их в семейное древо Гаркави, при том, что ни в каких других документах они не фигурируют. Несмотря на достаточно высокую повторяемость имён в семье Гаркави (одних Гершонов в XIX веке родилось шестеро), во всём семейном древе есть только один Беньямин Гаркави, и по возрасту он как раз годится в деды Розалии Львовне 1895 года рождения. Этот Беньямин — родной брат Иоселя Гершоновича, т. е. дядя Полины Иосифовны; его сын, Лев Беньяминович — двоюродный брат Полины Иосифовны (и троюродный брат Михаила Гаркави); внучка Беньямина, Розалия Львовна — двоюродная племянница Полины Иосифовны и троюродная внучатая племянница Любови Львовны Гаркави (причём опять-таки неродная). Воистину, трудно оценить силу родственных связей.

Поиски упоминаний Розалии Львовны и её отца привели меня к ещё одному (немного ожидаемому, но всё-таки важному) открытию: мать физика Льва Ландау, Любовь Ландау, в девичестве Гаркави, имела отчество Вениаминовна. Это не было неожиданностью, потому что в дедушкиных мемуарах имелось рукописное примечание:

Недавно узнал, что я являюсь дальним родственником покойного нобелевского лауреата академика Льва Ландау, родившегося, как и я 22 января, но 1908 г. в Баку. Девичья фамилия его мамы была Гаркави. По мнению стариков среди Гаркави не было однофамильцев.

С учётом собранных мною сведений, мать Льва Ландау располагается на семейном древе Гаркави однозначно, и Лев Ландау оказывается не таким уж далёким родственником моего деда: они — троюродные братья. Даже если оставить только «важных» для моего повествования Гаркави, семейное древо еле-еле помещается на страницу.

Чтобы лучше представлять себе ситуацию, полезно вспомнить, что от Лодзи до Дрездена или Берлина лишь немногим дальше, чем до Гродно (выходцами откуда числились многие лодзинские Яшунские). При этом Петербург или Москва — примерно втрое дальше. Неудивительно, что в отпуск успешные труженики текстильной промышленности предпочитали выезжать на запад.

По-видимому, в 1913 году Генрих Соломонович и Полина Иосифовна, вероятнее всего вместе с дочерью, были с туристической поездкой в Саксонии, Дрездене, — об этом осталось упоминания в анкетах Генриха Соломоновича, правда, без указания даты. Скорее всего тогда же была сделана фотография Полины Иосифовны в Карлсбаде, ныне Карловы Вары, — от него до Дрездена чуть более 100 километров.

В 1914 году начало войны застало некоторых из лодзинских Яшунских в отпуске как раз на территории Германии. Об этом мне стало известно из автобиографии племянницы Генриха Соломоновича, Фелиции Яшунской, которая сохранилась в ЦГАМ (ф. Р-489, оп. 30, д. 113).

В своей автобиографии в 1918 году Фелиция написала:

Весной 1914 года, как и во все предыдущие годы, я со всей семьей уехала на лето за границу в немецкий курорт Кольберг на берегу Балтийского моря.

Война нагрянула для нас, как и для большинства, совершенно неожиданно, и в Лодзь пришлось вернуться окольными путями: через Швецию, Финляндию, Петроград. В Лодзи нам удалось побыть недолго: не успела пройти неделя после возвращения, как первое наступление германцев на Калиш — Лодзь заставило нас внезапно опять покинуть родной (и, признаться, довольно противный внешне) город.

Как "беженцы" мы прошли обычные этапы беженского движения: первая волна докатила нас до Варшавы и, затем, до Минска, вторая волна, год спустя, (август 1915 г.) окончательно утвердила нас в Москве.

Германский Кольберг, где отдыхал Йозеф Яшунский со своей женой и четырьмя дочерьми, из которых Фелиция была второй по старшинству, ныне — город Колобжег в Польше. Беженство евреев из городов прифронтовой полосы было довольно массовым уже в 1914 году, а в 1915-м российские власти стали принудительно выселять евреев из прифронтовых районов, подозревая их в пособничестве германской армии.

По-видимому, как и Йозеф Яшунский с семьёй, о перемещениях которых мы знаем из автобиографии Фелиции, Лодзь покинули и другие Яшунские. В 1914 году город переходил из рук в руки, и хотя к концу 1914 года Лодзь оставалась за русской армией, уже в 1915 году почти вся территория Царства Польского и даже Гродно были заняты германскими войсками.

В автобиографии Генриха Соломоновича отражена похожая «траектория» перемещений.

В конце 1914 года в связи с наступлением немцев я покинул Лодзь и эвакуировался в Россию. С начала 1915 года я поселился в Москве, где до Октябрьской революции в разных крупных мануфактурных фирмах (Кацевич и др.)

Послужной список Генриха Соломоновича, приведённый в одной из его анкет даёт дополнительные сведения и более точные даты, хотя и выглядит местами несколько противоречиво. Согласно этому документу, Генрих Соломонович работал в акционерном обществе «Юлиус Гейнцель» в Лодзи с 1 января 1911 по 25 июля 1914 года. Это несколько странно, потому что получается, что он уволился оттуда ещё до начала Первой мировой войны. Следующим местом работы, с 15 августа 1914 по 15 февраля 1915 года, была «трикотажная фабрика Л.Пруссак» в Варшаве. Следов этого предприятия в справочниках «Вся Россия» мне найти не удалось, но вряд ли этот фрагмент трудовой биографии вымышленный. Возможно, при заполнении анкеты в 1923 году ошибка вкралась в даты, но пребывание в Варшаве выглядит весьма правдоподобным особенно в свете свидетельства Фелиции о «первой волне», которая докатила беженцев до Варшавы.

Дальнейшее движение Генриха Соломоновича и его семьи, однако, отличалось от «обычных этапов беженского движения»: минуя Минск, уже весной 1915 года они оказались в Москве. Согласно трудовой биографии Генриха Соломоновича, с 1 марта по 1 мая 1915 года он был без занятий, а уже с 1 мая 1915 работал в мануфактурно-торговом предприятии А. М. Шполянского в Москве. И хотя других подтверждений переезда из Варшавы прямиком в Москву у меня не было, основания доверять такой версии развития событий были, но об этом подробнее будет написано далее.

Так или иначе, к 1917 году в Москве оказались почти все проживавшие в Лодзи братья и сёстры Генриха Соломонович, за исключением, по-видимому, Евгении Яшунской-Зелигман и её семьи. Кроме того, из Гродно в Москву переехал со своей семьёй и брат Генриха Соломоновича — Гирш Шлиомов, который, вероятно, примерно в это время тоже «стал» Генрихом Соломоновичем.

После революции 1905-07 годов основным документом по истории семьи снова оказывается автобиография Генриха Соломоновича. В ней сообщалось, что

В конце 1907 года в связи с наступившей тогда в России реакцией, особенно сильно отразившейся на революционной интеллегенции — я оставил работу в Бунде и вернулся к легальной жизни, тем более, что мне тогда минуло 21 год и надо было подумать о военной службе, после долгих мытарств мне наконец с трудом удалось найти в одном из полков, расположенных в провинц.городе Польши (Ново-Александрия) свободную вакансию — где я и прослужил год в качестве вольноопределяющегося 1 разряда.

Подумать о военной службе Генриху Соломоновичу было необходимо по причине того, что призванные по жребию должны были служить дольше, а добровольно пришедшие на военную службу ученики гимназий (окончившие хотя бы 6 классов) имели право на льготный срок службы в 1 год — именно это называлось «вольноопределяющийся 1 разряда». Причиной мытарств, упомянутых в автобиографии, было, по-видимому, то, что армия вовсе не стремилась заполучить в свои ряды политически неблагонадёжного бывшего гимназиста. Собственно, «Дело о мещанине…», попавшее в итоге в ГА РФ, было инициировано 20 июня 1906 года по запросу из 101-го пехотного Пермского полка, расквартированного в Гродно. Генрих Соломонович пытался поступить туда вольноопределяющимся, но ему отказали, поскольку он

 является лицом неблагонадежным в политическом отношении.
 Ведет знакомство с подозрительными лицами и замечен в агитации
 среди войск и народа.

Судя по всему, поступить на службу ему удалось через год — осенью 1907 года. Упомянутый в автобиографии город Ново-Александрия сейчас называется Пулавы, но в действительности полк, в котором Генрих Соломонович прослужил год в звании ефрейтора, был расквартирован не совсем в этом городе. 72-й Тульский пехотный полк располагался в Ивангородской крепости (ныне город Демблин) в 17 километрах от Ново-Александрии, и впоследствии во время Первой мировой войны успешно эту крепость оборонял.

К концу 1908 года военная служба Генриха Соломоновича закончилась. Как сообщает автобиография:

Вопрос о личной жизни, об ея устройстве меж тем выступал во всей своей остроте. Я долго не знал на чем мне остановиться — но, получив приглашение от своих родственников приехать в Лодзь — я принял его. И вот с осени 1908 года я поселился в г.Лодзи — торгово-промышленном центре Польши, где я и устроился на коммерческом поприще.

Угадать, кто именно из родственников позвал Генриха Соломоновича в Лодзь, довольно сложно. Этот стремительно растущий промышленный центр предвоенной Российской империи оказался и центром сосредоточения семьи Яшунских. Исходя из имеющейся у меня информации, можно утверждать, что за исключением Гирша Шлиомова Яшунского, который достоверно в 1912 году проживал в Гродно, все остальные известные мне братья и сестры Генриха Соломоновича вместе со своими семьями в окрестности 1908 года проживали в Лодзи. А именно, Евгения с мужем и двумя дочерьми (вторая родилась 14 февраля 1909 года в Лодзи), Йозеф с женой и четырьмя дочерьми, Роза с мужем, двумя сыновьями и дочерью (самый младший, Йозеф, родился 6 апреля 1907 года в Лодзи), Игнатий с женой и сыном Саломоном, Филип с женой, сыном и дочерью (родилась в 1908 году в Лодзи) — все проживали в Лодзи.

Несмотря на то, что в автобиографии переезд в Лодзь фигурирует в контексте обустройства личной жизни, про свадьбу в автобиографии ничего не написано, нет даже даты. Впрочем, по сторонним документам можно оценить, когда именно это произошло. Свидетельство на право работать домашней учительницей Полина Иосифовна получила 23 марта 1909 года в Вильне, ещё на свою девичью фамилию. Старшая дочь Полины Иосифовны и Генриха Соломоновича родилась в мае 1911 года. Таким образом, их свадьба, с большой вероятностью произошла где-то между апрелем 1909 и сентябрём 1910 года.

На момент рождения дочери Генрих Соломонович, согласно автобиографии, проживали в Лодзи. Более того, можно сказать, что его карьера потихоньку пошла «в гору».

Сначала я работал в разных небольших фабричных и торговых предприятиях, занимая самые разнообразные должности. Этот 3х-летний стаж дал мне возможность ознакомиться и всесторонне изучить все отрасли коммерческой жизни, в результате чего в 1911 году я был принят в одно из крупнейших фабричных предприятий г. Лодзи — ,,Акционерное Общество Мануфактур Юлиус Гейнцель'' (производство хлопчато-бумажных и полушерстяных изделий с годовым оборотом до 10 миллионов рублей золотом): там я занимал целый ряд должностей: сначала заведывал продажей, разсчетами, затем закупкой и впоследствии я занял пост помощника директора-распорядителя Правления.

То, что Анна Генриховна родилась в Лодзи, не было известно до сих пор ни мне, ни, насколько я знаю, никому из ныне живущих Яшунских. Этот факт удалось подтвердить и другими документами помимо автобиографии. Я уже давно нашёл проиндексированную на jewishgen.org запись о рождении в 1911 году в Лодзи некой Альты Яшунской. Платный запрос дополнительной информации по этой записи подтвердил мои догадки: в индексе, конечно, была опечатка. На самом деле, в метрической книге было записано, что 26 мая 1911 года родилась Анна Яшунская, родители — Хуна Яшунский, 26 лет, бухгалтер, и Песя Яшунская (урожденная Гаркови), 24 лет, постоянное место жительства — Гродно.

Таким образом, детские фотографии Анны Генриховны, или Аси, как её звали дома, были сделаны у западных рубежей Российской империи, в Лодзи.

Вторая часть дела Полины Иосифовны из гродненского жандармского управления содержала, по сути, анкету, в которой были записаны (по-видимому, со слов самой Полины Иосифовны) сведения о её семье и биографии.

Собственно, расследование, по-видимому, особо далеко не пошло: факт политической неблагонадёжности был установлен ещё во время обыска в марте 1905 года, летом возбудили дело, иных улик или связей, вероятно, не обнаружили, поместили Полину Гаркави под особый надзор полиции по месту жительства в г.Лиде Виленской губ., а к осени 1905 года этот надзор сняли в связи с амнистией по всем политическим делам, дарованной Высочайшим указом. Поэтому в деле кроме упомянутой анкеты остались только две справки — о переезде Полины Гаркави 22 августа 1905 года из Лиды в Гродно, и 29 сентября — обратно.

Мне, конечно, была очень интересна анкета Полины Иосифовны, потому что до сих пор все сведения о её семье я получал либо из устных семейных преданий, либо из косвенных документальных источников.

Вот что зафиксировало для потомков жандармское расследование. Полина Гаркави родилась 12 февраля 1887 года в г. Лида Виленской губернии, где и проживала до 1902 года. Затем она поступила в третий класс Гродненской женской гимназии, в которой окончила полный семиклассный курс и 29 мая 1905 года получила диплом, дающий право работать домашней учительницей.

Вероятно, Полине Иосифовне повезло получить свой аттестат до того, как в отношении её политической неблагонадёжности было начато расследование. Я склонен думать, что эту последовательность событий позаимствовал потом Генрих Соломонович для «корректировки» своей автобиографии.

Далее анкета проливала свет на то, что обеспечило Полине Иосифовне учёбу в гимназии: относительно средств к существованию, сообщалось, что «своих средств не имеет, а живет на средства дедушки, Лидского купца Хаима Кагана».

Затем перечислялись остальные родственники. Мать — вдова Финкель Хаимова Гаркави, 40 лет, в г.Лиде управляла мануфактурным магазином своего отца Хаима Кагана. При этом в анкете также пояснялось, что мать своих средств не имеет, а живёт за счёт своего отца Хаима Кагана: вероятно работа в магазине была фактически участием в семейном бизнесе, владельцем которого был Хаим Каган единолично.

Следом за матерью упоминались: братья — Гершон (21–22 года, помощник провизора в чьей-то аптеке в С.-Петербурге), Моисей (11 лет, живущий при матери, учащийся Лидского городского училища) и сестра Сора (20 лет, девица, учащаяся в женском медицинском институте в С.-Петербурге).

Для большинства этих сведений существовали и сторонние подтверждения. В частности, в дедушкиных мемуарах записано:

У мамы было два брата и сестра, которых я почти не знал. Тетя Оля была замужем за Бенцином — убежденным сионистом — одним из авторов многотомного издания «История Еврейского народа» и они ещё до моего рождения эмигрировали в Палестину с сыном и дочерью. Как и следовало, моя мама боялась переписываться с сестрой.

Интересная деталь: имя сестры Полины Иосифовны приводится как «Оля», хотя в документах она записана как «Сора» или «Сара-Сора». В свете этого фрагмент из протокола обыска выглядит немного иначе. 23 марта 1905 года у Полины Иосифовны были изъяты некоторые письма. Как записал ротмистр Башинский:

В другом письме ее родственница Оля сообщает ей о революционных 
движениях в С.-Петербурге и в г. Лиде Виленской губ.

«Родственница Оля», по-видимому, была на самом деле сестрой Сорой, которая как раз училась в Петербурге и сообщала о революционных волнениях в столице. В 1916 году Поля и Оля Гаркави со своими семьями будут проживать в Москве в доме Мазинга, где у них с разницей в несколько месяцев родятся дети. Из записи о рождении (о которой я писал ранее) становится понятно, что Оля (она же Сара-Сора) закончила медицинский институт с отличием.

Упомянутого в дедушкиных мемуарах Бенцина оказалось не так сложно найти. Бенцель Абрамович (как мы знаем из записи о рождении дочери от 1916 года) впоследствии был более известен как Бенцион Кац. Он был журналистом и действительно эмигрировал из России в Палестину, правда, этот переезд не был прямым. Из его странички на генеалогическом сайте geni.com можно узнать, что помимо сына Иосифа (запись о рождении которого проиндексирована на jewishgen.org — Литовский госуданственный исторический архив, ф. 728 оп. 4, д. 256, запись М15) и дочери Руфи, которая, как мы знаем, родилась в Москве в 1916 году, у него была ещё дочь Хедва (родившаяся в 1921 году в Латвии). На этом же сайте можно найти фотографию старшей сестры Полины Иосифовны.

Нашлись и документальные свидетельства о старшем брате Полины Иосифовны — Гершоне. В 1912 году он смог поступить слушателем в Московский университет для получения звания провизора: соответствующее дело хранится в архиве (ЦГАМ ф. 418 оп. 453 д. 20). Удалось ему это только с пятой попытки — до этого другие университеты отказывались его принимать по причине его еврейского происхождения.

Из дела можно было узнать, что Гершон Гаркави действительно служил помощником при Семеновской аптеке в С.-Петербурге с ноября 1904 года — это записано в его кондуитном списке. Также к делу приложен билет стороннего слушателя Московского университета с фотографией.

Наконец, в деле имеется и копия метрического свидетельства Гершона, выданная Лидским Общественным Раввином, сообщающая о том, что Гершон Гаркави родился 23 октября 1884 года «от законных супругов мещан евреев Новогрудского общества Иоселя Гершоновича Гаркави и жены его Финкель Хаимовской».

Это метрическое свидетельство даёт информацию об отчестве отца Полины Иосифовны. В сочетании со сведениями о том, что в 1905 году мать Полины Иосифовны уже была вдовой, это позволяет достаточно уверенно говорить о том, что проиндексированная на jewishgen.org (Литовский государственный исторический архив, ф. 728 оп. 4, д. 79, запись М594) запись о смерти Иоселя Гершоновича Гаркави, 46 лет от роду, новогрудского мещанина, от 29 августа 1901 года относится именно к отцу Полины Иосифовны. Он умер от дизентерии и был похоронен в Вильне.

Семью Полины Иосифовны мне удалось найти и в огромном семейном древе Гаркави, размещённом на сайте proschan.net. Правда, на нём не всегда упоминаются источники использованной информации, что в сочетании с некоторыми явными ошибкам в известной мне части древа сильно снижает доверие ко всему проекту. Но, в любом случае, он позволяет оценить невероятную разветвлённость семьи Гаркави. Столь большое количество людей с этой фамилией, конечно, осложняет поиски информации о конкретных людях, и тем более удачно, что мне посчастливилось обнаружить сведения о семье Полины Иосифовны, записанные «из первых уст».

 Открытка, написанная ей карандашом рукою опять-таки "Генека"
 за подписями его и еще 16 других лиц, в том числе "А.Колко"
 следующего содержания: "Сувалки 19ч./II 04г. 2ч. ночи В память
 вечера, устроенного в пользу красного креста, имеющего целью
 помогать павшим в неравном бою не только на востоке, но и на 
 западе". Ясно, что здесь речь идет о благотворительном вечере 
 в пользу революционного красного креста.

Сто лет спустя эта информация приобрела совсем иную ценность, потому что позволяла уточнить дату знакомства прадедушки и прабабушки. Возможно, это не так уж важно, но почему-то историки (как говорят) придают особое значение датам. Согласно открытке, Поля Гаркави и Генек Яшунский познакомились не позднее 19 февраля 1904 года. Документы из дела позволяли оценить и наиболее раннее время знакомства. В анкете Полины Гаркави, содержавшейся во второй части дела, указано, что она поступила сразу в 3-й класс гимназии в 1902 году, а до этого времени проживала в Лиде. Поэтому весьма вероятно, что знакомство случилось не ранее августа 1902 года.

Оказалось, однако, что момент знакомства, можно зафиксировать ещё точнее. И помогло в этом не какое-то архивное дело, а поэтическая тетрадь прадедушки Генриха. 12 октября 1924 года в командировке в Вологде он написал стихотворение «Моя первая и единственная любовь».

Первая строчка стихотворения, «Мы встретились где-то то осенью было», указывала на то, что знакомство произошло осенью, и значит это была либо осень 1902, либо осень 1903 года. Вряд ли теперь можно узнать, в какую именно осень это случилось, но даже если стихи не донесли до нас точной даты, в них сохранилось то, что не попало бы ни в какие официальные документы или учебники истории.

Стояла ты тихо в углу у стены
 Глаза твои неподвижно глядели
 Казалось, тяжелые мысли - увы
 Тобою тогда овладели.

 Глаза твои мрачные, помню я их
 Как чёрная ночь они были,
 Какая-то тайна хранилася в них,
 Тоской бесконечной грустили.

Когда они впервые встретились, Генеку Яшунскому было около 18 лет, Полине Гаркави — около 16. Впереди их ждало две революции, две мировых и одна гражданская война, беженство и эвакуация, и, вероятно, множество других невзгод, о которых ничего не знаем мы сейчас, и не знали они тогда.

Юн и неопытен был я в ту пору:
 Нелёгкая жизнь досталася мне!
 Нуждался я в помощи, искал я опору
 И жизни подругу нашёл я в тебе.

 Мне счастье как-будто тогда улыбнулось,
 И словно уж солнце взошло для меня,
 И море любви во мне всколыхнулось:
 Причиною только была ты одна.

 Не стал я уж больше жизни бояться
 И глядел я ей прямо в глаза
 И стало тогда мне как будто казаться,
 Что мир сотворил чудеса.