А парки тут любят не только жители и туристы, но и другая живность: утки, гуси, белки, а возле Университета MIT встретился даже гуляющий по траве заяц!

Я всегда был как-то равнодушен к городской среде, но, видимо, потому, что в нашем родном городе бывать на улице мне в детстве как-то не хотелось (можно было огрести просто так, за сам факт своего существования), а потом привычки уже не сформировалось. Лучше было сидеть дома, потому что на улице неудобно и некрасиво, да и вообще, враждебно.

В голову сразу лезут мысли на тему «Почему у нас не так?», от которых трещит голова, потому что однозначного ответа нет. Наверное, такие вещи не делаются сразу — это формируется десятилетиями, если не веками. Да и Бостон — город очень даже снобский, и в этом плане наверняка стоит особняком даже в США.

Тем не менее, начинаешь проникаться уважением к тем, кто все это планирует, воплощает и поддерживает. И даже к жителям, которые убирают говно за своими собаками.

Кладбище:

—-

Ратуши:

Бостон очень приятен в первую очередь благодаря множеству старых зданий, который сохранились с колониальных времен. Все эти приятные закругления, старый кирпич, узенькие окна и двери — всё это радует глаз, греет сердце и щекочет мозг. Сочетание старых построек с широченными и ровными небоскребами смотрится удивительно органично, несмотря на вопиющую разницу в детализации фасадов.

Нью-Йорк живёт в постоянном гуле. Нет, не так: Гуле. С большой буквы. Он как воздух, этот Гул. Он обволакивает и окружает, и ты привыкаешь к нему. Он перемешивается с голосами на улицах, музыкой и сигналами машин, растворяется в них. И ты уже не замечаешь его днём.

Зато ночью Гул царствует безраздельно. Больше всего это похоже на работу исполинского вентилятора где-то глубоко под землёй. К Гулу даже ночью постоянно примешиваются случайные скрипы, смех, крики, лязги, топот, шелест и еще невесть что. И сигналы пожарных и скорой помощи.

О, сигналы и сирены машин экстренных служб здесь — дело особое. Громкость их невероятна. Уверен, что на заводах, где их делают, введена специальная шкала для Нью-Йорка. «Уровень: маленький — средний — максимальный — супер-громкий — опасно громкий — для Нью-Йорка». И для контроля качества специально нанимают какого-то человека с нарушениями слуха. Скорее всего, полностью глухого. Ему включают каждую сирену, предназначенную для поставки в Нью-Йорк, и если у него начало от громкости прихватывать сердце, значит, нормальная сирена, контроль качества прошла.

Днём эти сирены призваны своим звуком запугивать другие машины, чтобы те жались к обочинам и давали скорой или пожарной дорогу. Причём я уверен, что от страха другие машины даже немного физически съёживаются, что, опять же, даёт немного лишнего пространства на дороге.

А ночью эти сирены, похоже, включают просто так, повеселиться. Это же, черт возьми, Нью-Йорк! Громогласный Город Грехов, где днём должно быть страшно, а ночью — весело.

И жутко, запредельно громко!

Так бывает иногда во снах: ты никогда не бывал в каком-то месте, но, едва там оказавшись, уверен в обратном. С центральным железнодорожным вокзалом Гранд Централ та же история — по необъяснимой причине чувствуешь тут себя, как дома. Наверное, виной всему великое множество фильмов, в которых он показался.

Порт Авторити, Нью-Йорк

 Автобусный терминал Port Authority в Нью-Йорке — очередной пример подхода к делу с размахом. Проще всего это сравнить с аэропортом — подробная навигация внутри (конечно, Гельветика), эскалаторы, управление очередями, 160 выходов на посадку. Только что нет ни таможенного, ни паспортного контроля. Смеющаяся толстая негритянка на багажной стойке только машет рукой — ничего не надо сдавать заранее, идите к автобусу, выход 84. Точно 84 говорю? На инфостенде-то было написано 81. Вот почему все эти полные престарелые негритянки всегда такие весёлые? Секрет, наверное, какой-то знают. У выхода 84 к толпе пассажиров подходит толстый лысый мужик в цветастой рубашке, похожий на маньяка из «Настоящего детектива». Тонким голосом он затягивает заунывную историю в стиле «кошелек  отрезало поездом, в паспорте сгорела страничка с пропиской». Хочет денег, конечно. Толпа смотрит в пол, денег никто не дает. Наверное, такое здесь в порядке вещей, и жалостливая история мужика обычна для подобных дел. Мужик замолкает и переходит к соседним воротам, повторяя выступление заново. Наконец, открывается стеклянная дверь, всех просят на посадку. Сразу же по запаху понятно, что в автобусе есть туалет. «Можете пристегнуться, — говорит негритянка в форме и ухмыляется, — если хотите. Это опционально». Выясняется, что обещанных на сайте автобусной компании розеток внутри нет, вай-фай ничерта не работает, а система вентиляции сломана, поэтому внутри автобуса очень жарко и запах туалета. «Не бросайте бумажки в унитаз, а то он сломается» — заканчивает свою приветственную речь негритянка в форме и садится за руль. До Бостона ехать 4 часа.

Вашингтон

Толстяк в мешковатой одежде бормочет что-то в наш адрес, я мотаю головой.— Но я всего лишь спросил, как у вас дела! — толстяк явно негодует, что не удалось завязать разговор. Мы проходим мимо, спешно удаляясь. Кто знает, что там на уме у этих одиноко стоящих граждан в мешковатых одеждах? Вокзал Union Station («Союзная станция») в Вашингтоне — какое-то не очень дружелюбное место, несмотря на. Мы долго шарохались, прежде чем найти выход. Указатели показывают на выход, но мы неизменно попадаем на парковку. Туалеты в неказистой пристройке. Какие-то типы что-то бормочат тебе вслед. Внутри все залеплено рекламой обуви. Скорее выбраться отсюда! Зато снаружи здание вокзала просто роскошное. Рядом не менее величественное здание почты — поменьше, чем в Нью-Йорке (сильно поменьше), но все же. Мы вызываем Lyft и едем на самый восток города. Там на два дня мы сняли комнату, чтобы посмотреть стольный град Вашингтон — одно из тех мест на Земле, где вершатся судьбы мира. 

Жаль, что не во всех странах с огромной территорией вокзалы так же хороши, как в Америке. 

После очередной ссоры родителей мы держали семейный совет в нашей с братом комнате. Совет был за закрытыми дверями, чтобы бабушка с дедом не слышали, как плачет мама. Набор объяснений был стандартный, как из всех на свете фильмов про разводы родителей: «больше не могут жить вместе», «так будет лучше», «мы вырастем и должны будем понять».

Потом мы сразу пошли в какие-то дурацкие гости, где родители должны были выглядеть бодро и всячески веселиться, как полные идиоты.

На следующий день после его ухода я полдня провел, просто ходя из угла в угол по своей комнате, повторяя в голове простую и горькую мысль из трёх слов — «Папа нас бросил. Папа нас бросил. Папа нас бросил…»

Я перетащил в детскую музыкальный центр из зала — теперь он был там никому, вроде как, не нужен. В нашей комнате благодаря этому появилось радио. Мы жили на окраине города, и единственной станцией, которая сносно ловила, было «Русское радио». Я слушал его каждый день — когда делал уроки и когда играл в компьютер, даже просыпался под него.

Я вдруг стал хотеть ходить в школу. Обычно я был к ней равнодушен, либо вообще молча ненавидел. Теперь же я просыпался и ощущал ужасную грусть непонятной природы. Хотелось побыстрее бежать в школу, чтобы поговорить хоть с кем-нибудь, чтобы просто увидеть хоть кого-нибудь, кроме домашних. Только, чтобы не быть дома. Я наспех доделывал уроки, впихивал в себя обед, который готовила бабушка, и, кое-как одевшись, бежал вверх по дороге. К вечеру все проходило — я радостно шел домой, чтобы играть в компьютер, читать или смотреть телевизор. Но на следующее утро все повторялось — невыносимая тоска и желание убежать. Я стал уходить в школу раньше и делал уроки, сидя в пустой библиотеке.

Иногда утренняя грусть перерастала во внезапные приступы паники на пустом месте. Вернее, это даже была не паника, а острая жажда неведомых действий, причем сиюминутных, здесь и сейчас. Но было совершенно не ясно, чего же мне хочется.

Один раз было так. Я играл в приставку перед телевизором и осознал, что мне до смерти осточертело играть. Вскочил. Осточертело все: играть, телевизор, игровой пульт в руках, сама игра. Я бросил джойстик на пол, но легче не стало. Я не понимал, что происходит. Мерзость окружения вдруг стала очевидной. И как это я раньше не замечал! Мерзким было решительно все вокруг — комната, ковер на полу, моя одежда, даже я сам. Я сел на диван, пытаясь успокоиться, но странное ощущение не проходило. Я не знал, что мне делать — не нравилось ни сидеть на диване, ни стоять, ни лежать. Ни играть в приставку, ни смотреть кино, ни есть мороженое, ни пить кофе. Не хотелось и куда-то идти. Вообще ничего не хотелось. Не хотелось ничего хотеть, и не хотелось не хотеть.

Я почувствовал, что схожу с ума. Стало страшно. Чувство было не похоже ни на какое другое. Казалось, что вот-вот произойдет что-то ужасное, о чем мой мозг как будто знает, но я сам не знаю. В животе начало саднить, как перед контрольной по физике. Покрутившись по комнате с минуту, я не придумал ничего лучше, чем лечь вниз головой на диван, закинув ноги на стену.

Это как будто помогло. В комнату заглянул дед. Он спросил, все ли у меня нормально. Я сказал, что все хорошо. Тогда он сказал, что я совсем сошел с ума от своего компьютера и мне надо погулять на улице. Я полежал еще минут 10, оделся и побежал вверх по дороге в школу.

Тогда я вел дневник. Каждый вечер записывал в «Ворде» все, что произошло за день, сопровождая это дурацкими комментариями. Начал вести его в июне 1998 года, записал три летних месяца («Летняя летопись») и несколько осенних, каждый месяц даже составлял рейтинг самых значимых событий («На третье место в июне забралось первое в этом году мороженое!»)

После ухода отца я забросил писать надолго и возобновил записи только в апреле. Дневник стал просто-таки фонтанировать радостью. Я писал про погоду, про любые ее изменения, про школьные дела. Вот наступило потепление, ура! Вот в середине апреля повалил снег, какой ужас! Вот наступила пасха, и мама с бабушкой напекли куличей. Вот («в высшей степени радостное событие!») мы поехали покупать подарки брату на день рождения.

Приезд отца описывался как нечто само собой разумеющееся, без излишних пояснений, — вот он приехал, мы посидели, посмотрели какой-то фильм, вот он уехал. А вот они приехали с бабушкой на день рождения к брату, подарили ему немного денег и диски с играми, немного посидели и затем уехали.

Отец приезжал примерно раз в две недели. Летом мы целыми днями сидели в квартире, играли в компьютер — а он приезжал вечером и забирал нас на озеро. Или поесть мороженое в центре города. Или купить новых дисков с играми на базаре. Выезды эти не воспринимались как праздник. Скорее, как странная повинность. Мол, что ж теперь делать, вот так теперь будет. Я чувствовал смесь злости, радости и непонятного стыда. Мы нарочито спокойно разговаривали на совершенно обыденные темы — о новых играх, фильмах и уроках, я показывал новые картинки, которые нарисовал на компьютере и сайт, который я самостоятельно собрал. Брат рассказывал про свои бальные танцы. Мы съедали мороженое и отец отвозил нас домой. Мама потом обязательно спрашивала, не привез ли он денег.

В ноябре умер дед, который, сколько я себя помнил, жил с нами. Просто упал на пол в своей комнате. Скорая ехала минут двадцать. Сказали, какой-то тромб оторвался. Кажется, мама сломала ему пару ребер, пытаясь завести сердце. Соседка, помогавшая обмыть деда и переодеть в костюм, похлопала меня по плечу и сказала какую-то ужасную банальность, вроде «Такова жизнь и такова смерть…» От нее несло перегаром и чесноком.

Следующие несколько дней я совсем плохо помню. Кажется, приезжал отец, сидел с нами, разговаривал о том о сем. Кажется, дал матери денег на похороны. Она поблагодарила его.

Бабушка попросила меня нарисовать черным фломастером ленточку в углу портрета деда. Тогда я впервые осознал, что он умер, и заплакал.

Приближался Новый год. Его мы отмечали с родителями партнерши брата по танцам, мама пригласила их к нам. Им было лет по тридцать, они были жизнерадостной молодой парой и Новый год тогда стал действительно радостным событием для нас. Мы взрывали фейерверки, устраивали конкурсы, пели и веселились до самого утра.

Сорок дней пришлись прямо на 1-е января 2000-го года. Это было странновато: вот мы, уставшие смеяться, счастливые, ложились спать, а когда встали, в квартире уже были какие-то посторонние люди, которые сидели за столом в зале, ели суп с лапшой, пили водку и негромко разговаривали…

У меня есть специально собранная папка с музыкой из того времени. В основном, это песни, которые играли в 1999 году на «Русском радио» и не только. Я не знаю толком, зачем я ее собрал. Просто захотелось, стал вспоминать — и собрал.

Тогда, в начале 2000-х, я осознавал, как что-то изменилось навсегда. Неясно, изменилось в лучшую или в худшую сторону — просто изменилось, и всё. В голову лезли в основном какие-то пошлые фразы, вроде «Вот и детство кончилось!». Я был воспитан книгами и фильмами, и в голове постоянно роились такие фразочки.

Гораздо приятнее было думать, что все эти перемены внутри и снаружи меня потому, что наступил 2000-й год, и что это мощь перелома тысячелетий нависает над всем мирозданием, и она во всем и виновата. Я даже ощущал гордость за то, что мы живем в 2000-м году — далеко не всем людям так повезло: жить в году под таким номером!..

Папка с музыкой тех времен называется “HAPPY 1999”.

Как будто тогда я был безмерно счастлив.

Познавательная страничка: Вашингтон — это старое историческое название. Правильное и официальное наименование — округ Колумбия. На самом деле, это даже не город, а специальное административное образование между штатами, созданное в конце 18-го века. Перед этим северные и южные штаты немного поспорили, у кого будет столица. В конце концов, победил юг: они выплатили иностранные долги за северян, и в итоге столицу основали на территории южных штатов. В отместку за это через полвека северяне вероломно победили южан в Гражданской войне.

Погода в Вашингтоне в марте обманчивая: солнце светит, как оголтелое, но острый ветер прошивает до костей. На ум приходит метафора про американскую демократию, настолько неизящная и пошлая, что я, пожалуй, не стану писать ее здесь.

Все достопримечательности американской столицы (и Белый дом, да) сосредоточены, в основном, вдоль огромной аллеи, которая так и называется — Национальная Аллея. Даже здесь чувствуется стремление американцев к упрощению и практичным решениям.

Посреди неё тянется длинный парк с древними дубами и платанами. В целом, тут идиллия: по ослепительно зеленой травке бегают рыжие белочки, то тут, то там на травке валяются влюблённые парочки или просто пришедшие полежать рядом с Капитолием подозрительные одинокие граждане. Цветёт яблоня.

По дорожкам прогуливаются толпы людей, проносятся бесконечные вереницы бегунов. О, бегунов тут столько, что они довольно скоро начинают бесить так же сильно, как в социальных сетях, когда они регулярно пишут о своих пробежках. Как велосипедисты и веганы. Даже если ты сам бегун, велосипедист и веган в одном лице. Да, я такой злой от мяса.

На протяжении Аллеи встречается несколько reflecting pool’ов — специальных очень мелких бассейнов, которые нужны только для того, чтобы в их водной глади красиво отражались Капитолий, мемориалы, музеи, и все остальное хозяйство. Как раз здесь, по такому бассейну, на фоне обелиска Монумента Вашингтона, бежали навстречу друг другу Том Хэнкс и Робин Райт в фильме «Форрест Гамп», а через 20 лет, мимо этого же самого бассейна — Робин Райт в «Карточном домике».

Когда идешь здесь мимо Капитолия и прочих правительственных зданий, о политике не думать просто невозможно. Кажется, что все вокруг только о ней и говорят. На небе говорят о море, а в Вашингтоне — о политике. Причем, конечно, о мировой.

Мне даже показалось, что проходящий мимо седой мужик, громко разговаривающий по телефону, упомянул Россию. Я услышал обрывки фразы: «…and we must… put this… block outside of Russia…». Дул сильный ветер, и разобрать слова было сложно. Возможно, мужик просто обсуждал с кем-то игру в Minecraft. А может, это были слова, которые изменят мировую политику в ближайшие годы.

Тут все пропитано духом единения штатов, везде про это сказано. Перечислены штаты. Еще раз перечислены. Первые 13. Потом остальные. В единстве наша сила. Наша сила в единстве. Еще раз перечислены все штаты. Все штаты выбиты в граните. В столбик. В строчку. И еще раз. И еще.

Экскурсия в сам Капитолий оказалась так себе: на входе выбрасываешь всю еду и питье, долго стоишь в очереди, озираясь на торжественные своды и статуи знаменитых американцев и каких-то не менее знаменитых индейцев. Всех делят на группы по 30 человек, выдают наушники и прикрепляют к гиду. Небольшого роста девушка с подвижным лицом и большими зубами следующие полчаса таскает группу за собой, неразборчиво вещая рассказы в микрофон, висящий на ее шее. Звук оттуда транслируется в наушники. Рассказы довольно однообразные — в основном, про знаменитые американцев, про роспись знаменитого потолка и про то, что сейчас Капитолий на ремонте, но к июлю откроется. «Да-да, точно, откроется! Должны успеть. У нас, знаете ли, тут все четко, ха-ха». И в таком вот духе полчаса. Знаменито.

Через туннель из Капитолия можно попасть в Библиотеку Конгресса, но она оказалась уже закрыта в тот день.

Вашингтон очень хочет быть историческим, хочет транслировать величие сравнительно молодого государства. И хотя до настоящей российской и европейской древности ему далековато, с величественностью тут все хорошо.

Друзья, я поражен вашей креативности. Видно, что HoReCa-индустрии еще есть куда стремиться и расти. Да что там, собери мы круглый стол, могли бы определить вектор ее развития на годы, десятилетия вперед! (Не шучу, варианты правда накидали интересные)

Правы те, кто сказал, что это устройство для ожидания. Его выдают на входе в бар, если гость хочет сесть, а столиков свободных нет. Гостя тогда отправляют посидеть за баром. Когда столик освободился, устройство начинает бешено вибрировать и неистово перемигиваться во всю мощь своих китайских светодиодов. Чем-то похоже на телефон для глухонемых. Ну, или на лазерное шоу на музыкальном фестивале.
Такие же штуки выдают в некоторых бургерных, где сначала надо оплатить заказ, а потом ждать, пока он приготовится.

А еще в этом гриль-баре (Old Ebbitt Grill) вместе со счетом приносят заголовки актуальных к этой минуте новостей, отпечатанные на такой же кассовой ленте, что и счет. Начинаешь читать, и пару секунд не можешь понять, что это за блюда там перечислены? Ты вроде совсем не это заказывал. Теракт в Бельгии, объявлен розыск, аэропорты усилили охрану, дебаты Трампа и Хиллари, антидопинговый комитет делает предупреждения, что-то там про спорт, акции туркомпаний упали после теракта.

Бармен, как и везде, при покупке пива спрашивает паспорт. Оправдывается:
— Такие правила, сэр! Стоит волноваться, если я не спрашиваю паспорт! Это значит, что вы на вид совсем старый!

Вообще, удивительно, что в каких-то 300 метрах от Белого дома существуют шумные заведения, где можно перекусить и выпить. Более того, еще ближе, метрах в 150 от ограды Президентского парка (что окружает Белый дом), стоит совсем уж безобразный вагончик с уличной жратвой. Вокруг все такое прилизанное, чистенькое и торжественное, кованные ограды, умытая травка, идеально ровные деревья, загадочные старинные здания, по небу один за другим чертят светящиеся следы самолеты. И этот вагончик со жратвой, наглый, как алкаш в Большом театре, стоит себе бесстыдно и в пейзаж совсем не вписывается.

А может, на территории Кремля такие тоже есть, просто мы об этом не знаем?!

В блестящем, умело прописанном, с вниманием к деталям и с шиком снятым. Где красивые, умные, проницательные герои совершают логичные поступки, у всего есть аргументация и смысл, иногда скрытый, а чаще всего — двойной или тройной. Да даже, чего мелочиться, даже четверной! Даже если эти утонченные хлыщи делают какую-то глупость или оплошность — в конце оказывется, что так и было задумано, что это адовая многоходовка, или даже многоходовка, сплетенная из многоходовок. Вот напомаженный белозубый герой как бы случайно выходит из небоскреба через окно — у него все продумано. Вот грациозная улыбающаяся героиня выходит из лимузина, но дверца захлопывается, зажав кусок платья. Это, конечно, специально — цепочка событий все равно приведет к успеху. И даже когда неуклюжий (но не менее сияющий) друг главгероя падает лицом в дерьмо — это отвлекающий маневр. Камера отдаляется в небо, показывая ошеломленному зрителю всю картинку, и зритель понимает, что небоскреб, платье и дерьмо — это все маленькие кусочки дьявольской мозаики, сложенной каким-то кинобожеством за кадром. Кинобожество дьявольски хихикает и мозаично потирает руки.

Но на деле-то оказывается, что если все и как в кино, то это, в лучшем случае, кино братьев Коэнов. Где недоразумения виновато озираясь, толпятся на огромной площади, в них с гиканьем на огромной скорости врезается глупость, вся сцена затем поливается сверху идиотизмом и приправляется щепоткой трагедии. Все это затем заворачиватся в случайность — и шаурма под названием «Это, блять, реальная жизнь» готова. Кушать небольшими кусочками, не запивая. Из этой конструкции периодически выпадывают куски недоразумений и течет идиотизм.

Правда, в отличие от фильмов Коэнов, снято все гораздо хуже.

Школа только закончилась. Впереди было необъятное лето. Мы с братом сидели дома. Район был гоповской, с гопниками мы не дружили. Нас устраивало играть в приставку дома.

— Приехал Денис, — сказала бабушка.

Денис — племянник соседки, иногда приезжал к ней погостить. Соседка тетя Галя и ее муж дядя Валера были алкоголиками, их дочь Наташка сидела за продажу наркотиков, а внук Сашка был малолетним оборвышем лет на 10 младше нас, с ним было неинтересно. 

А вот Денис — другое дело. Чуть старше нас, он был заводилой. Каждый его приезд сулил нечто веселое. С Денисом мы играли в нашу приставку, ходили играть в футбол и катались на велосипедах и скейтборде — тоже на наших. А главное — с ним мы не боялись выйти на улицу, потому что он был по сути гопник и умел с ними договариваться. 

От Дениса пахло сигаретами и приключениями. Он научил нас разным выражениям.

 — Кончать будешь жену в постели! — орал он мне мне, когда я говорил «Кончай, а?», чтобы он уже отдал мне мяч.

— Не трамвай, объедет! — а это про автомобили, которые проезжали по двору, когда мы играли в мяч. Денис уступал им дорогу с большой неохотой. Денис был крутой. 

В тот день он зашел почти сразу же, и мы пошли на улицу играть в мяч. 

Мы стояли в тени большого тополя и пинали мяч в стену соседнего дома — кто забросит выше. Я чувствовал себя необычайно могущественным рядом с Денисом. Можно было никого не бояться, пинать себе мяч, грязно ругаться и не уступать дорогу проезжающим машинам. 

Иногда по залитому солнцем двору проходили прохожие. Тогда Денис брал мяч на себя, стараясь пнуть его в стену так, чтобы он пролетел как можно ближе к прохожему. Пинал Денис сильно — мяч летел как пуля, звонко ударялся о сплошную панельную стену и так же стремительно возвращался. У меня каждый раз замирало сердце. Но у Дениса получалось идеально, и я одновременно и боялся попасть мячом в кого-то, и радовался, что с нами есть такой крутой сосед.

Примерно через час в дворе показалась женщина в огромных очках и с высокой прической. Это была наша учительница музыки Светлана Евгеньевна. Строгая до той степени, до какой может быть строгой учительница по такому несерьезному предмету, как музыка. На её уроках мы пели песни времен СССР, особенно военных лет. Светлана Евгеньевна запускала фонограмму на кассетном магнитофоне и шла между рядами, вслушиваясь, кто как поет. В конце урока выставляла оценки — все до единой пятерки. Потом садилась за пианино и играла, а мы так же пели хором. Это были легкие уроки, на которых нужно было лишь петь. Легче были только уроки по рисованию.

Мы пинали мяч, а Светлана Евгеньевна медленно шла по двору, щурилась от июньского солнца, в руке ее был стаканчик мороженого. Я подскочил к Денису и попросил его пока не пинать, потому что идет моя учительница. 

— Не ссы! — сказал Денис и отобрал у меня мяч. Мое сердце моментально остановилось, дыхание перехватило. 

Денис врезал по мячу. Тот ракетой пролетел мимо Светланы Евгеньевны, ударился об стену со стальным звоном, отскочил и вернулся к Денису. Светлана Евгеньевна будто не заметила, она продолжала свой путь по двору, даже не посмотрела в нашу сторону. Я начал немного дышать. 

Денис не унимался. Мяч летал туда-сюда, тяжело бахая об стену, об асфальт и опять об стену. Он пролетал то перед лицом Светланы Евгеньевны, то — за ней, то — над. Светлана Евгеньевна уже приближалась к выходу с участка, подвластного нашему мячу. Я почти восстановил дыхание. Еще немного — и можно не бояться и снова дышать как раньше.

Денис в последний раз взял мяч в руки, помедлил секунду и что есть силы пнул. 

Я увидел, как разлетелось фонтаном мороженое. Как Светлана Евгеньевна корчится и отклоняется куда-то вбок. Как ее очки, кувыркаясь, шкрябают стеклами по горячему асфальту. Как звонко и весело скачет по тротуару мяч. Как Денис, ухмыляясь, медленно отступает назад, в тень большого тополя.

Я бегу к Светлане Евгеньевне. Что-то лопочу. Я извиняюсь, глубоко сожалею и, к своему ужасу, улыбаюсь. Пытаюсь руками стирать мороженое с ее блузки, она отпихивает меня, бормочет что-то вроде «Да… ничего…». Достает платок, вытирает лицо. Кажется, у нее кровь на губах. Я отбегаю и поднимаю очки — к счастью, целые. Светлана Евгеньевна берет их трясущейся рукой, вытирает платком, надевает, не смотрит на меня. Мои щеки горят. Я все еще как идиот улыбаюсь, безуспешно пытаюсь сделать максимально грустное лицо. Складываю руки ладонями вместе и еще раз умоляю извинить нас. Светлана Евгеньевна снова бормочет «Да ничего… страшного…». И всё смотрит куда-то вдаль, только не на меня.

Светлана Евгеньевна идет вперед, как-то слишком сильно выпрямившись. Я отхожу от нее, пятясь назад, со страхом провожаю ее взглядом. Опустив голову, иду подбирать мяч…

Денис стоял в тени большого тополя, с интересом разглядывая свои ногти. Я сказал, что мы, наверное, пойдем домой. Он кивнул, поднял на меня глаза и невозмутимо кивнул еще раз. Мы ушли, прихватив наш мяч.

Осенью в школе снова начались уроки музыки. Светлана Евгеньевна всё так же включала кассетник и шла между рядами, прислушиваясь, а потом садилась за пианино и играла. Мне она не сказала ни слова. Казалось, что она ничего не помнит про лето. Словно ничего и не было. Я боялся посмотреть на нее весь год. Хорошо, что это был последний год уроков музыки.

С Денисом мы больше не ходили на улицу. Он по-прежнему приезжал к тёте и несколько раз заходил за нами. Но мы всякий раз то болели, то просто были заняты. Потом он перестал заходить.

По правде сказать, в мяч я вообще играть не очень люблю. Если только с кем-нибудь крутым.

Будучи на Сицилии, нельзя не думать о мафии. А еще — о фильме «Крёстный отец», ведь его снимали где-то тут.

Сначала я был уверен, что съемки проходили в городе Корлеоне — ведь так говорится в фильме. Действительно, такой городок на острове есть, но фильм снимали не там — Копполе не понравился Корлеоне. И тогда он нашел деревеньку под названием Савока.

Почти на въезде располагается бар «Вителли» — тот самый, из фильма. Даже вывеска про пиво на месте.

Мы посидели с женой, как мафиозники. За там же самым столиком, что и Майкл Корлеоне.

Внутри тоже интересно.

В целом Савока очень маленькая, можно за 20 минут обойти вокруг. Домишки прилеплены друг у другу и к горам.

А вот — та самая церковь, где венчались Майкл Корлеоне и Апполония.

Так просто в Савоку без машины не попасть — мы вынуждены были сначала уехать в Таормину, а там уже нашли женщину-экскурсовода на машине, которая любезно за 200 евро согласилась показать нам Савоку и еще пару интересных мест поблизости.

Стоит ли 200 евро посещения Савоки? Да.

Ситуация осложняется тем, что человек в определенных кругах известный, с (вроде бы) хорошей репутацией, его компания выпускает хорошие продукты. Но не отдает и всё тут. Причем как бы прямо не отказывается отдавать — но проходит неделя за неделей, месяц за месяцем, «ждем платеж», «у нас большой должник», «до конце месяца точно», счет скоро пойдет на годы, а долг все никак не может быть отдан. Метод мягкого истощения такой. И страшно унизительно себя чувствуешь в роли этакой чайки-мудака, которая вынуждена вроде как спрашивать про свои жалкие копейки, но вроде как назойливо вьется вокруг и не дает человеку (с хорошей, я замечу, репутацией и известному!) спокойно жить.

Что должна делать в таком случае чайка-мудак? Пытаться сохранить видимость хороший отношений и по-прежнему играть в позорного терпилу или все же оправдать свое мироощущение мудака и подпортить (вроде бы) хорошую репутацию должнику, вынеся долг в публичное поле?

Да, сгорят мосты и назад дороги не будет, но нужны ли такие херовые мосты и дороги?
Как сказал когда-то один великий человек, «если завтра на рекламном фестивале директор одного агентства даст директору другого по лицу, рынок изменится».